День санаторный, что деньги в купецкой мошне,-- сосчитан точно: каждому часу свое назначенье, каждый час на ответе. Утром, в семь, на ногах. А дальше -- весь день, через час, через два -- трамбуешь шипящий протестом живот: кормежка на зиму. В семь -- на ногах и -- опрометью к ваннам. Там висит заповедный листочек: очередь на купанье. Были молодцы, страдавшие бессонницей, прибегали сюда чуть не с солнцем, чтоб только побить рекорд, записаться первому. Бывали и споры, бывало и чуть не в драку: нервные -- один ответ! Рассыпались по зелени парка, ютились по скамейкам, отсиживались по ступенькам -- ждали сестрицу с карандашом, с билетиками. А когда приходила, штурмовали лихо.
-- Мне деревянную. Ой, сестрица, мне врач прописал деревянную!
Происходили споры, скандальчики, и тут сестрицу всячески околпачивали, устраивали всевозможные шахер-махеры, надували, ласкали, припугивали. А всего и спору из-за того, что ванна деревянная подлиннее других на пару-другую вершков. Чудны, господи, дела твои на этом свете -- не знаю, как на том!
В ванне сидишь -- чистая лафа. Из ванны вылезешь -- багров, как свекла. После ванны два часа отдыхать (плоховато на этот счет -- первый из сотни, каюсь, грешник: редко отдыхал).
Сказать надо правду: многое к концу переменилось, нравы ушли вперед, пропал и заповедный листочек, крепко вправили и нас, сердешных, в санаторную оправу. И мы не то что браниться -- благодарили, курболу всегда приятна плетка, и чем она жестче, тем он ее больше хвалит.
Посиди вот тут на приступках -- посмотри, кто идет по ваннам, что за народ.
Эти вот шестеро -- донцы из рудников, они полжизни живут под землей, они в восемнадцатом били Каледина, в девятнадцатом отбивали Деникина, теперь они бьются за высокую продукцию. Прислепы в щелках мутные глаза, сух хруст в трескучих коленях, бледно-серы, словно заспаны, истомленные лица: думают месяцем вытравить то, что копилось десятками лет -- недуги.
Вот этот, что на костылях, еще вовсе молод: тридцать четыре года! Ты дал ему пятьдесят? Ну что ж: посиди и ты восемь лет в сырой одиночке, вынеси эти тупые жандармские побои, голодай пятнадцать дней и снова, все снова целые годы распинайся на скользком полу тюрьмы... Посмотри на эту сморщенную, как гриб, клохчущую глухо старушку: ткачиха, кажется, с Орехово-Зуева, сорок лет журчит на производстве! А эти, видишь: вон бьется в вечной судороге рука, после ран и контузий она в параличе; вон голова мотается словно игрушечная,-- над ней в бою грохнул снаряд; или этот, с блуждающим дико, опустошенным взором: его по горло зарыло землей; или вот что в кресле, у него иссыхают ноги: он потерял их в мокрых окопах, в осеннюю стужу. Встань и поклонись им: это мученики, чьими силами и чьей кровью жива советская земля! То на полях Украины сражались с немцем, с Махно, то на Белом море брали на мушку английское коршунье, то по Сибири гнали Колчака. И куда ни глянь -- все это рать бойцов -- ткачи, горняки, литейщики, батраки из деревень, мученики польских застенков: что человек -- то целая книга!
И дивные совершаются дела: на глазах у тебя выползают калеки из кресел, костыльники бросают свои костыли, наливаются жизнью, здоровьем хилые человеческие скелеты.
Не разгадана еще сила мацестинских вод, бьется над этой тайной много больших заботных голов, но и то, что добыто острой мыслью,-- служит великую службу человеку.