-- Сухо и дешево, будет что надо, первый сорт! -- бросил он на ходу с небрежным кивком знатока.
Пошли. Заискали. Винтили и так и не так по мокрым панелям, под скул дождя. Казалось, не только Батум, целый мир исхлестали взад и вперед: и "Франция" там, и "Европа", и верный Америки сын -- "Нью-Йорк"; выбор -- куда там: весь мир под тобой, но -- боже мой, боже! -- как крепко везде обдирают с приезжего тонкую шкурку... Какой-то чудак толстячок -- содержатель гнилых номеров -- завел в комнатищу пустую, в хламную, и молвил, улыбчиво тыкая пальцем в углы:
-- Здеси угалок будим ти жэна, здеси угалок будем ми жэна, а другой кравать, другой жэна давать приходитти будим...
Мы со скорбью посмотрели ему в лицо, молча и вежливо поклонились, спешно ушли.
И приютились где-то случаем у хлопотливой чистоплотной немочки: она из захламленных грязных конюшен сумела выкроить чистые комнатки: по нашим временам -- золото, не женщина! Утерла она ловко чванный нос всем этим заносчивым странам и державам!
Когда мы рыскали по мокрым улицам Батума, видели на каждом углу кучку нуждою обглоданных, лохмотьями прикрытых людей: это муши. Они от ранней зари весь день напролет ловят-ждут случайную работу. Горящими голодными глазами с безмолвным вопросом смотрят вам в лицо, с надеждой следят ваш близкий ход.
И серый липкий дождь, тучное мутное небо, и скорбные муши на перекрестках дорог, и наши первые житейские неудачи -- все говорило против Батума.
-- Он не тот, не тот, как грезилось в детстве, он вовсе не высветлен золотом южного солнца, и в нем такая же серая мокреть, как в нашей Пензе, в Елатьме, в Щиграх!
Ввечеру, когда дождь смолк, когда сбивались толпами тени, а солнце никло за морем, глянул Батум своим настоящим, смугло-загарным волнующим лицом. Зловеще и четко чернел совсем близкий в сумраке Зеленый мыс. За Зеленым мысом в горах -- целому миру знакомый ботанический сад. Около сада на Чакве -- оазис чайных плантаций.
То ли там снежные горы, облака ли молочные пунцовеют над водной чешуей, на сизом горизонте? По морю ветер вечерний, легкий, как вздох, гонит и плеск к звон, а над бескрайной чернильной ровенью волн -- ткутся за мигом миг гуще, плотней -- тонкотканные тенета тьмы.