Над дремлющим городом, над лентами черных аллей, к пепельным дальним горам уплывают, прозрачны и легки, благоуханные волны вечерних струй.
С нетемных улиц -- к морю, на пляж и обратно, снует неторопливая шелестящая толпа. Глянь по ней, по этим загорелым, здоровым смеющимся лицам, и будешь верить, что в Батуме только свежие, сильные люди.
В этот же час, какой-то иной, не гуляющий у пляжа, Батум засыпает по глухим переулкам, по темным чуланчикам, по безоконным сараишкам, по клетушкам-комнаткам, где свалено за день в угол лохмотье, где под долгий голый стол заброшен мешок табаку, а к стенке прислонено деревянное корыто -- иного убранства нет. Сюда идут спать усталые муши, здесь ночуют газетчики-мальчишки, здесь живут грошевики-торговцы, с рук продающие полфунта табаку; здесь собираются кучно горластые, крикливые детишки, что за день прудят базары, на плечах таскают бутыли воды, громко и резко кричат:
-- Соок-су, холодный вода!.. Холод вада -- соок-су!
И продают воду по копейке стакан.
Сюда собираются оборвыши, нищие дети, с широкими печальными глазами-- они вас за день встречают и провожают на улицах, следуют за вами неотступно и настойчиво, приклеиваются липко, назойливо -- как умеют приклеиваться ребятишки только здесь, под этим солнцем: в Батуме, в Баку, в Эривани, в Тифлисе...
Все покроет южная глухая ночь, и вылудит все под сказку бледный лунный полумрак.
Остынув таинственны и странны, и одинаково прекрасны в сонном трауре ночи -- каменные дома центральных улиц и разрушенные хибарки глухих окраин. Тишь над городом -- южная. Сны над городом -- восточные. Благоуханна и сыта дарами -- тихо в горы уходит безмолвная ночь, шурша вуальными шалями, оставляя в асфальтах улиц ароматный влажный след.
Восток просыпается рано -- рано встает и юг.
Чуть вздрогнуло солнце за сонной далью -- уж звонкой россыпью раскатились улицы-переулки Батума.