Серафимович умеет распутывать сложный и спутанный клубок жизни. Чуть приметно снимая один слой за другим, он обнажает скрытую сердцевину, и все становится отчетливым и понятным. И часто большое, сложное он показывает на малом, "второстепенном": ведь отражается и солнце в крошечной капле вод!
Вот, например, бабка Горпино, старуха, прошедшая с армией весь крестный путь, ночью, у повозки, размышляет одна:
"А на кого работали? На козаков та на ихних генералов, ахвицероз. У них вся земля, а иногородний, как собака... Ой, лишенько, так и работали, глядя в землю, як быки. Утром, вечером, каждый день царя в молитвах поминала,-- родителей, потом царя, потом детей, потом всех православных христиан. А он не царь, а кобель серый, его и спихнули.
Ой, лишенько, аж поджилки затряслись, страшно стало, как услыхала, что царя спихнули. А потом так и надо -- кобель и кобель" (25) {Все цитаты по No 4 сб. "Недра". (Прим. автора.)}.
Чутье Горпины устремлено по верному пути: против насильников, против "ахвицеров", против эксплуатации. Эта "баба Горпино" предстает перед нами как олицетворение "иногородней" кубанской полуремесленной, полукрестьянской массы, не имеющей острого и верного классового сознания и лишь чутьем угадывающей направление своего исторического пути.
"Та нехай ция власть подохне, як пропаде мий самовар,-- говорит та же баба Горпино.-- На три дня, казалы, выезжайте, через три дня усе на место стане, а от уж цилу неделю блукаем, як неприкаянные. Яка ж вона совитска власть, як не може ничого для нас робиты. Кобелю власть. Геть козаки поднялись, як оглашении... Жалко наших, Охрима тай того, молоденький такий. О, боже ж мий милый..." (24).
Художник социолог превосходно знает, с каким материалом он имеет дело. Когда этот вопрос ясен, тогда сами собой слагаются формы, появляется живой язык, развертывается широкое полотно разнообразной колоритной жизни.
Каков же "материал" Таманской армии? Вот он:
"Демобилизованные из царской армии и мобилизованные советской властью, добровольно вступившие в красные войска, в большинстве мелкие ремесленники -- бондари, слесаря, лудильщики, столяры, сапожники, парикмахеры и особенно много рыбаков. Все это перебивавшиеся с хлеба на квас "иногородние", все это трудовой люд, для которого приход советской власти внезапно приоткрыл краешек над жизнью,-- вдруг почуялось, что она может быть и не такой собачьей, как была. Подавляющая масса все-таки крестьянская. Эти поднялись со своих хозяйств почти сплошь. Остались богатеи -- офицерство и хозяйственные казаки, их не трогали" (40--41).
Установка сделана, фундамент обнажен, теперь автору ясно, как надо строить. И тут он ни разу не сфальшивит. Он знает, что перед ним не армия промышленных рабочих, и он не даст этой своей армии ни высокой сознательности, ни глубокой, органической дисциплинированности -- нет, если он и даст дисциплину, то исключительно рожденную перед лицом опасности, неминуемой, верной гибели. Если и даст "сознательность", то лишь начальную, единственно законную для данного "материала".