организационную,
рабочую и
продовольственную.
Каждая секция заседала особо, должна была вынести по отведенным ей вопросам резолюции и представить их на утверждение пленума. Но разделение оказалось нежизненным, 95% членов съезда оказались в рабочей секции, а на следующий день сюда перебрались и остальные представители организационной и продовольственной секций.
В редакционную комиссию, избранную в рабочей секции, пополненную и утвержденную в пленуме, сдавались все резолюции и тезисы.
Первый день миновал сравнительно благополучно. Только становилось ясно, что это многословие загубит настоящее дело. «Говорители» совершенно забывали, зачем они приехали на съезд, и бесцеремонно отнимали у съезда один час за другим. Время шло, а реальных плодов никаких не предвиделось. Съезд был рассчитан на три-четыре дня. Один из четырех уже минул, а главные вопросы еще не были затронуты. Пессимистические предположения, к глубокому сожалению, оправдались, и следующий день был абсолютно потерян на споры и раздоры. О чем был спор, даже трудно сказать, но ясно было, что нет еще между нами того единства, той сплоченности, о которой мы так любим говорить.
Киселев, например, горячо осуждал профессиональный союз за то, что он думает «проглотить» фабрично-заводские комитеты, взять первую скрипку в оркестре и, словом, захватить власть.
Он даже взывает к собранию:
— За кем же мы идем, товарищи? Ведь, в союзе работает много эсеров и меньшевиков… Например, Богданов, Смирнов… Ведь, они тянут свое…
После Киселев извинялся за горячку, сам призывал к спокойствию, но было уже поздно: на следующий день правление союза подало в отставку. Остался один Осадкин.