— Арестованные будут сидеть, и свое постановление мы оставляем в силе…
Последнему делегату было сообщено, что арестованных можно будет выпустить лишь в том случае, если создастся третейский суд с арбитром — комиссаром труда. На этом пока вопрос и закончился.
Вопрос большой, ибо конфликт возникает уже между рабочими организациями, между своим же «начальством» и «подчиненными».
Московский Совет предъявил даже ультиматум (правда, неофициально, в форме мнения отдельных членов президиума), ультиматум, отрицательная сторона которого заключается в возможности «разрыва» между Москвою и нами.
Мы не подчиняемся «начальству», ибо нам здесь, на месте, дело виднее; мы признаем совершенно нецелесообразным переменять свое решение; если мы выпустим врагов, они напакостят нам в деле проведения нашего циркуляра в жизнь; против нас поднимется тогда обозленная трехсоттысячная рабочая масса и справедливо будет укорять и винить нас в непоследовательности, в малодушии и в слепом подчинении дисциплине.
А, может быть, комиссары отстаивают «общегосударственную» точку зрения, может быть, мы не дооцениваем чего-нибудь очень и очень важного?.. Все может быть. Предпоследнее голосование (с первым делегатом Московского Совета) даже раскололо нас на два равные лагеря: 3 против 3-х. Сегодня 4 против 1-го и против 1-го, ибо я внес свое предложение особо:
— Прекратить вообще всяческие попытки переговоров с фабрикантами и усилить повсеместные репрессии, главным образом, «изъятие» вражеских вождей.
Мы, быть может, многого не учитываем. А за нами ведь триста тысяч одних рабочих. Вот какое дело приходится решать впятером — вшестером, да вдобавок людям мало опытным, мало знающим.
Даже становится несколько жутко: а что, если наше предложение основано только на добром желании? Что, если оно вредно рабочим? Этот вопрос все время давит своею громадностью и серьезностью.
3 января 1918 г.