Не учитываются последствия, даже самые близкие и определенно неизбежные. А задумываемся мало над вопросами потому, что в вопросах этих (промышленный, продовольственный и др.) оказываются недостаточными не только одни благие пожелания, но и один здравый смысл без определенных знаний, без опыта, без соответствующей подготовки.
Мы все здесь настроены по-боевому и верим свято в осуществимость своих планов; мы все здесь не глупы, если смотреть на дело с общей точки зрения, но когда приходится прикасаться к вопросам специальным, — тут здравый наш смысл оказывается почти нулем, выхода ясного не видим и не знаем, а потому и вопрос решаем с плеча.
Взять хотя бы дело с арестованными вождями нашей областной буржуазии — Неведомским, Добровым, Лазаревым.
Относительно их освобождения ходатайствуют со всех сторон — жены, личные друзья и сотоварищи по работе, представители союза объединенной промышленности, комиссар труда Шляпников и, наконец, Московский Совет рабочих и солдатских депутатов, плюс областной комиссар труда Ногин. Все требуют в один голос: «освободить».
Промышленники заявляют, что не вступят ни с кем ни в какие переговоры, не примут участия ни в каких третейских судах и согласительных комиссиях до тех пор, пока мы не освободим арестованных. У них цель понятная, — вернуть своих идеологов, вождей и начать удвоенную, упорную борьбу.
Они утверждают, что лишь только мы освободим арестованных, как они признают минимум, что тотчас же примут участие во всевозможных комиссиях.
Комиссары и Совет мотивируют свое требование тем, что мы еще слишком слабы, чтобы обойтись без фабрикантов, что промышленность погибнет, что посреднические комиссии пока еще необходимы, а раз так — освобождение необходимо.
Мы им всем отказали и мотивировали свой отказ следующим образом: Согласительные комиссии и прочая посредническая, мирная дребедень являются лишь удобной ширмой, за которой фабрикантам удобно вести свою подлую разрушительную работу, легче проводить в жизнь саботажнические приемы, легче оттягивать дело все дальше и дальше, волнуя и разъединяя рабочие массы. Эти посреднические учреждения отжили свой век; мы их считаем не только бесполезными, но и страшно вредными для всего рабочего дела; мы выходим на арену открытой политической борьбы даже в сфере требований чисто экономических. Мы издали циркуляр и приказ, согласно которым минимум проводится путем декретирования, а неподчиняющихся — препровождаем в тюрьму.
Нам важно высосать, выбрать из карманов фабрикантов все, что можно, дабы это «все» было вложено в предприятие. А тогда, — тогда простимся. Уже и теперь во многих местах фабрики и заводы перешли к рабочим и ведутся при помощи особых коллективов, созданных из рабочих и служащих предприятия.
Момент теперь острый и критический. Каждая лишняя преграда страшно осложняет нашу работу. Все преграды мы стремимся устранить заблаговременно. В такую минуту, когда важно, чтобы наши декреты безболезненно претворялись в жизнь, нам необходимо вырвать из вражьего стана самых опасных противников, которые могли бы повести против нас организованное наступление, которое могут предвидеть наши действия, предугадывать методы нашей борьбы, — нам важно обессилить врага. И мы его обессиливаем… Предлагаем и в иных местах товарищам последовать нашему примеру. Это соображение разделяют и поддерживают даже такие крупные представители профессионального движения нашей области, как Асаткин и Климохин. Даже они сознали, что прежние формы борьбы профессиональных союзов теперь уже негодны. Кроме того, у Неведомского на даче найдено много оружия, — это также сильная улика. Обоим делегатам Московского Совета, приезжавшим последовательно 15, 16 и 20-го, мы дали одинаковый ответ: