Застучали курки, снова винтовки под мышкой; снова раздается знакомая команда «инерала»:
— Рота… пли…
Так за ученьем проходит часа два. Занимаются с нами и девушки-максималистки. Их три. В местной красной гвардии их две.
Одна ездила с отрядом, застрявшим в Москве, против Каледина на Дон.
Занятия идут дружно. Через несколько дней мы в полной боевой готовности.
На следующем собрании кончаем «Политическую экономию». Остался последний отдел «Социалистическое общество».
Дальнейшие занятия я представляю себе еще довольно неясно.
Повидимому, будем читать отдельные брошюры по максимализму и анархизму; отдельные главы из «Общественного движения в России в начале XX в.», беседовать по вопросам и задачам текущего момента.
Если бы я не видел такого ревностного и любовного отношения к делу, какое вижу, — давно оставил бы растрачиванье времени для десяти-пятнадцати исправно собирающихся товарищей. Но, во-первых, верно, что и они в конце концов направятся; во-вторых, «уча-учимся», а мне это, разумеется, важно. Рабочие все остались со мною и к делу относятся любовно, а вот относительно «дряблых» — дело обстоит иначе.
Из трех служащих одного исключили и двое не посещают. Интеллигента, реалиста, исключили. Для этих категорий партийная работа интересна лишь в первые дни, пока идет организационная горячка, пока они увлечены, сами не понимая чем. А когда приходится работать — они в сторону: тут сухо, скучно, стеснительно, робко и опасно. Остаются одни рабочие и мы, любившие их вне всяких движений и положений. За это они ценят нас вдвое. Благодаря этому, мы работаем для них втрое.