Наши эсеры до сих пор галдят за Учредительное собрание, за Керенского, за свое излюбленное примирение и соглашение. Советы они ненавидят, хотя и притворяются иногда непротивленцами. Народных комиссаров считают — как и вся мещанская тина — захватчиками и разбойниками. В Советах они с нами не работают уже в течение многих месяцев. Кажется, все с ними было порвано, а тут, вдруг — пожалуйте бриться. Свалились, как снег на голову. Меня возмутила эта подлость и лицемерие. Когда мы изнывали от непосильной работы, когда мы готовы были перестреляться от переутомления, они стояли сложа руки в стороне, смеялись, глумились, проклинали, плевали на нас. Теперь же, когда мы, усталые, собрались, быть может, в предпоследний раз, чтоб решить, которая смерть славнее и нужнее великому делу — на фронте или здесь, — когда мы, еще теснее объединенные грозной опасностью, хотим, быть может, в последний раз поговорить о своих победах, о своих завоеваниях, а на завтра выступить в неравный, опасный бой с полчищами германских белогвардейцев, — теперь они, как крысы, прокрались к нам сюда, в наше святилище, прокрались, чтобы подслушать, подсмотреть, «собрать материал», чтобы потом бросить нам в лицо неизбежные ошибки и на этих ошибках утверждать свою подлую клевету. Я первый восстал против присутствия этих лицемеров в нашем святилище — Совете.
Поднялись горячие прения. Соглашатели поднялись за эсеров. Но ясно уже было, что живая речь проникла глубоко в душу рабочим Совета и решение их можно было предусмотреть. Эсеры заметались, зашуршали бумажками, что-то пытались доказать, в чем-то хотели убедить. Все было тщетно: рабочие с позором прогнали их с советского заседания, заявив, что здесь им не место, что мы принимаем в свою среду и критиков, но критиков, способствующих советской работе.
* * *
«Социал-демократ» сообщил, что в первый же день, лишь только кликнули клич, в Петербурге записалось красноармейцев свыше пятидесяти тысяч человек. Я очень высоко ставлю отвагу и беззаветную преданность революции петербургского пролетариата, но все-таки на сей раз усумнился, да и по сие время не могу никак поверить сообщенному сведению. Я сужу по тому, что перед глазами, сужу то аналогии. Я удваиваю, утраиваю, удесятеряю цифры в пользу петербургского пролетариата, и все-таки ничего не получается. В Родниках, где слушали меня тысячи и тысячи рабочих, где работает свыше одиннадцати тысяч человек, в Красную армию пока записалось всего шесть человек, да и те были отосланы записываться кто в Иваново, кто в Кинешму. У нас в Иванове, в революционном гнезде, насчитывающем свыше сорока тысяч рабочих, пока записалось всего… семьдесят человек. Сознайтесь, что это мало, даже очень и очень мало. Так сказать «несоответственно».
А при том:
1) У Маракушева рабочие покрикивают за Учредительное собрание.
2) У Фокина, Грязнова и на заводе механических изделий (а вероятно и всюду) пришедшие с фронта солдаты (кстати сказать, элемент крайне ненадежный), заявляют, что никуда дальше своего города не пойдут, что мотаться по белу свету им надоело, что здесь, на месте, они будут с оружием в руках отстаивать свои завоевания.
3) На остальных фабриках рабочие отнеслись к призыву пассивно.
Все утомились, изголодались, обессилили.
Совет принял постановление: