Тому, кто не работает в Совете в наши великие дни строительства и коренной ломки, не понять никогда всей трагичности нашего положения. Декреты, действительно, пекутся, как блины; они, действительно, не проводятся в жизнь и остаются только бумажками. Но вы разберитесь, почему они не осуществляются, почему остаются бумажками.
За ними остается огромное тактическое значение как импульсов в революционной работе; за ними сочувствие многомиллионных масс бедноты; за ними сила. Но сила количественная, а при проведении декретов в жизнь нужна сила качественная. Ее нет: она не с нами. И в этом наша трагедия. Кто будет осуществлять на месте рабочий контроль? Кто будет производить всевозможные учеты, отчеты и прочую радость?
— Мы все почти бесграмотные, — сказал мне вчера один из лучших работников Исполнительного комитета: — из двадцати пяти членов Исполнительного комитета у нас только один интеллигентный работник, недоучившийся студент тов. Фурманов.
Совет теперь является высшею властью на месте. И неизбежно его работа возросла во много раз. С фронта массами возвращаются солдаты-рабочие и требуют, чтобы их приняли на старые должности, а места нет.
Станки, правда, пустуют, но не хватает сырья, нет топлива.
Ну, предположим, что через восемь-десять дней созовется областная конференция фабрично-заводских комитетов и Советов, но что же теперь-то нам делать? А солдаты ведь приходят каждый день и чем дальше, тем больше.
Фабриканты отказываются выдавать рабочим авансы, хотя фабрики и начали работу. Они утверждают, что денег у них нет и достать пока негде, так как государственный банк временно приостановил выдачу. Что же остается делать? Постановили из имеющегося запаса мануфактуры продать на 250–300 тыс. руб. и расплатиться с рабочими.
Из различных мануфактурных и продовольственных управ — волостных, уездных и губернских, из войсковых частей, со штемпелями комитетов, союзов и Советов являются к нам посланники за мануфактурой. А у нас постановлено никому ничего не выдавать. Происходят недоразумения. Эти недоразумения неизбежны по существу дела, но они усугубляются стократ неумением объясниться и растолковать. Вынесет Совет какое-нибудь постановление, а в жизнь проводить его некому. Так и чахнет оно, не распутавшись.
А сколько дела, сколько дела! Только за голову хватаешься да так и застываешь. Мы все страшно изнервничались, смертельно устали и скоро, быть может, возненавидим друг друга. Сегодня, когда все наше бессилие встало воочию, когда ясно стало всем, что без сторонней помощи при любом максимальном напряжении мы сделать многого все-таки не сумеем, — не хватило у меня терпения, — ушел с собрания, заперся в отдельную комнату и заплакал.
Слишком стало горько, что подлецы-интеллигенты, от которых зависит теперь скорая и окончательная победа или долгая отчаянная борьба, не идут помогать нам, измотавшимся в лоск.