За недостатком времени мы уже не можем теперь так же часто беседовать с рабочими, как беседовали прежде. Нам абсолютно некогда, а рабочим кажется, что их как будто забывают. Одних это беспокоит, а другим на руку, — они, пользуясь нашим отсутствием, начинают подбивать массу на решения, несходные с советскими. Получается ералаш и ералаш опасный, ибо последствия могут быть самые неожиданные и самые печальные.
30 ноября 1917 г.
Мы, члены Исполнительного комитета, до вчерашнего дня получали 150 руб. в месяц. Вчера на советском собрании жалованье увеличили вдвое. За каторжную нашу работу, кажется, не стыдно было бы взять и 500 руб., а все-таки мы сами постановили ограничиться 250 руб. Платы, разумеется, не хватает, и все мы запутались в долгах, проводя целые дни в Совете и не имея стороннего заработка. Такой каторжной работы мне еще никогда не приходилось выносить на своих плечах.
Наше горе, однако, не в том, что много работы, что устаем, — не в этом беда. Беда вот в чем: те, которых мы защищаем, за кого боремся с опасностью для жизни, — зачастую не понимают нас. Нам приходится их убеждать, что работаем мы для них, а не для себя, что рабочие организации необходимы, что без организации они сами погибнут. Вот примерная речь обороняющегося оратора:
— Товарищи. Ну, что вы делаете, что вы говорите? Подумайте только, что вы говорите и в какую бездну толкаете сами себя. Вы голодны, вы устали, измучились, а мы, — мы, идущие впереди вас, что же, — мы сытые, что ли? Мы получили за октябрь те же 5–6 фунтов, что получили и вы. До сих пор мы изумлялись вашему долготерпению, вашей организованности… Мы также исстрадались и устали, но от работы все-таки не уходим, мы до конца решили остаться на своих мучительных постах. Как вы сами-то думаете, что нас держит на этих постах?
Ведь мы кипим словно в адском котле. Так не лучше ли было бы нам бросить эту работу и уйти на другое дело? Заработка, что ли, я, например, не найду? Наоборот, я служу бескорыстно, я на стороне могу заработать в два-три раза больше, чем зарабатываю здесь. Да и кто меня удержит? Скажу вот завтра, что не хочу работать — и баста. И долой из этого котла. Больше буду зарабатывать и жить буду совершенно спокойно. А я все-таки не иду и не уйду, пока вы сами не отзовете меня из Совета. Так поймите же, что работа наша совершенно бескорыстна, она направлена единственно и исключительно на вашу пользу. Ну, если мы нехороши, — отзовите; выберете других, идите сами — с богом, мы уступим вам свои посты, — только оставьте свои рабочие организации, не уничтожайте их… Вот, в чем вся надежда наша на победу. Состав и в комитете и в Совете может быть неудачным.
Против этого мы не говорим. Переизберите, пошлите туда более надежных, пошлите хороших работников, но сами-то организацию храните.
Храните, товарищи, или знайте, что рабочее движение обречено на гибель, как только прикроются ваши организации. Знайте, что темные силы не дремлют, это они подбивают вас на такое страшное дело, это — ваши убежденные враги и подкупленные негодяи, — вот, кто кричит о необходимости разогнать рабочие организации. Доверяйте Совету. Он на страже ваших интересов. А из комитетов, словно из гнезда, слетаются в Совет ваши же посланники; там они заявляют о ваших нуждах. Многое нам, товарищи, не удается; многое не по силам тяжело, не по уму сложно; во многом мы ошибаемся. Что же, судите, — от этого мы и сами не отказываемся. Судите и указывайте как надо делать, — за это поблагодарим. Но не вините, потому что нас винить не за что. Мы работаем для вас и эту мысль необходимо, наконец, усвоить, а усвоив, запомнить, что ошибающемуся товарищу нужна братская помощь, дружеский совет, а не брань, не крики обвинения, не угрозы. Угрозами делу не поможешь. Да и не запугаешь нас, — слишком много этих угроз слышим мы каждый день и со всех сторон.
Подумайте над этим и помогайте нам по-товарищески, иначе работать в одиночку становится непосильным.
Вот примерная речь.