-- А всыплюсь, отрыть можно,-- отшутился тот без улыбки на спокойном лице.
-- То-то, отроют... Не всегда, брат, удается... Так вот что,-- обернулся он снова к Пащуку,-- не лучше ли будет, чтоб ты пока один тут кой-чего набросал, а мы поговорим о другом, понимаешь? Мысли только главные... а все остальное вы там вдвоем с Климовым...
-- Идет.
И Пащук достал бумагу, перед собой положил карандаш, отодвинулся на другой угол стола, потер ладонью морщинистый лоб и так, с поднятой головой, закрыв глаза, сидел с минуту. Потом схватил карандаш и быстро-быстро стал записывать. Тем временем Паценко, Климов и Тарас, наклонившись друг к другу, разговаривали тихо, чтобы не мешать Пащуку.
-- Ты, Степан Петрович, тоже придвигайся,-- обратился к Караеву Паценко.
Тот молча сел рядом на полу, вывернул колена и, широко охватив их руками, застыл без движения.
-- Мне кажется, надо будет ехать в Новороссийск,-- сообщил товарищам Паценко.-- Они там что-то надумали... Надо быть, на этих же днях и подымутся... Все полотном не пойдут,-- часть ударит к Тимошевке, а другая здесь, от Крымской...
-- Он, сукин сын, почуял, видно, что дело неладно,-- мотнул рукой Бондарчук, и было понятно, что речь идет о Покровском.
-- А что?
-- Да очень уж газеты жалобны стали: "Братья казаки... дорогие защитники свободы"... Соловьем разливается, подлец, а нет-нет, да и сболтнет: Кубань-де в опасности, гроза, мол, не миновала...