Позвали со двора двух солдат,-- там их стояло человек пять-шесть,-- и началось... Анна Евлампьевна настолько растерялась, что позабыла про свою печку, про обед, и на кухне творилось у нее что-то невообразимое: с подшестка соскочил горшок, разбился, и пролитый суп ручейками бежал в комнаты; занавеска, что висела у самой заслонки, как-то угодила краем в печку и затлелась -- дым и вонь заполнили весь дом, и никто не знал, откуда этот дым, да и не до дыму тут было. Анна Евлампьевна, сама не своя, подводила незнакомцев то к сундукам, то к шкафу, к разным узелочкам и беспомощно, будто в чем-то оправдываясь, лепетала:
-- Приданое... тридцать лет лежит... только в пасху да на рождество...
-- Ладно, старуха, не лепечи, без тебя знаем, где что искать,-- ответил ей тот, что разрывал сундук с приданым, парень лет тридцати, смуглый, черноглазый, с хитрым цыганским выражением лица. Подошел от стола и второй сыщик, низкого роста, широкоплечий, с пьяными водянистыми глазами, без двух передних зубов.
-- Скулит? -- мотнул он головой в сторону Анны Евлампьевны.
-- А нехай поскулит, перестанет,-- ухмыльнулся цыган, разбрасывая вещи из сундука.
В это время детина в папахе, видимо бывший у них за главного, рылся за образами, выбрасывая оттуда какие-то узелочки, перевязанные пучки "святых" церковных свечей, разные бумажки и тряпочки, что хранились там у Анны Евлампьевны с незапамятных времен.
-- Ишь напихали,-- приговаривал он, просматривая бегло всю эту ветхую, пыльную рухлядь.
-- На-ко, чего-чего нет!
-- А тут что, тетка? -- крикнули они Анне Евлампьевне, указывая на запертый шкафчик под киотами.
-- И ничего тут...-- залепетала Анна Евлампьевна.-- Ничего, ей-богу, ничего, одна вода святая...