И как выговорила, слезы хлынули ручьем, грязным фартуком размазывала она их по лицу, сквозь рыданья приговаривала:
-- Одна вода... Одна святая... Иконку-то бросили...-- нагнулась она и подобрала крошечный образок, сброшенный со стены.
-- Ну-ну, потом соберешь,-- грозно гаркнула папаха.-- Ишь разревелась... Открывай шкаф!..
-- Да, право, тут...
-- Открывай, черт! Разломаю!
Анна Евлампьевна поспешно достала из шкатулочки связку ключей и отперла заветный шкафчик, где хранились у нее разные святые водицы, крошечный медальон с волоском святого старца, баночки с песком чудодейственным из Оптиной пустыни, разные ложечки и крестики от Троице-Сергия -- немало, словом, разных вещиц, к которым прикасалась она, как к святыне, с благоговением, не иначе как с молитвой и трепетом, да и то в самых редких, исключительных случаях жизни. И теперь этот чужой, злой человек, с мохнатыми грязными руками выбрасывает одну за другою драгоценные, так бережно хранимые ею вещицы. Анна Евлампьевна не могла дальше вынести, смертно бледнела, долго дрожала мелкой дрожью, и как стояла, так и грохнулась навзничь посреди юбок, узелков, картин, чайничков, святых вещичек из священного шкафчика...
-- Ну, отлежишься,-- прохрипела папаха, продолжая работу.
Павел кинулся было на кухню за водой.
-- Эй, куда? -- окликнул его беззубый.
-- Воды... воды ей надо,-- показал он на лежащую без памяти мать.