В доме Кудрявцевых эту ночь не спал никто. Анна Евлампьевна не вставала,-- она все время была в полузабытьи, Петр Ильич стонал и плакал около старухи. Павел ходил молчаливо и угрюмо. Так бывает, когда в доме покойник. Ужас охватил всех. Старики растерялись, стали беспомощны, как малые дети, вздрагивали при каждом шорохе.
Глубокая ночь. Тишина. Только Павел пройдет среди разбросанных по полу вещей из "приданого" стариков. Или заплачет нервно сквозь дремоту Анна Евлампьевна. Или вдруг вздохнет глубоко, застонет Петр Ильич и заголосит:
-- Господи, господи, что это?
Надю отвезли в подвал епархиального училища. Здесь подвалы считались самыми надежными, охраняли их юнкера. Народу было набито там видимо-невидимо. Сначала мужчин и женщин сажали в разные камеры, а когда оказалось, что места все "заняты", гнали гуртом, не разбирая, кто куда попадет. В такую общую камеру загнали и Надю. Ее под руки свели по ступенькам -- стоять она все еще не могла. И как только подвели к дверям -- втолкнули, а цыган крикнул заключенным:
-- Эй, шпана, товарищи!.. Вот вам еще девку!..
И захохотал.
Никто ему не ответил, заключенные молчали. Они с любопытством разглядывали нового товарища и, когда узнали, что Надя нездорова, отвели ее в дальний угол, подняли двух, лежавших врастяжку, и на их место бережно ее уложили.
-- Воды бы ей надо дать,-- сказал кто-то.
-- Не дадут...
-- Как не дадут? Потребовать!