-- Как убили? -- резко вскрикнул командир.
-- Убили наповал,-- словно кувалдой ударил голос.
И я увидел в широких, вдруг потускневших глазах сурового командира -- слезы: они сбежали торопливо на щетинистые, небритые щеки и там пропали. Это было только миг. А потом он, как прежде, стоял на посту, отдавал приказанья, метил книжку, следил возы с бойцами, снарядами, ловил летучие вести -- делал то, что надо делать командиру в бою.
И когда я спросил потом командира, отчего он слезою в бою помянул Пашку Сычева, малого разведчика, отчего легче принял вести о том, что побиты ротные, батальонные командиры; когда я вспомнил ему, что Пашка Сычев -- озорной буян, что Пашка не слушал никогда чужую команду, что Пашке нельзя было многого вверить -- он своей волей все может кувырнуть кверху дном,-- когда я все это сказал командиру полка,-- он проникновенным взором посмотрел мне в глаза и ответил:
-- А свежее нутро у Пашки ты чуял?
И, не дождавшись моего ответа, добавил.
-- Из Пашки я себе готовил смену -- он был крепче и ротных и батальонных, хоть верные они были ребята. Пашка не взнуздан и дик, зато силу большую имел человек у себя в нутре. И я эту силу в нем приметил, я бы той силе и линию дал, Пашкина сила только линию одну и ждала. Ан не вышло. Батальонных, на место тех -- других сыщем, ну, а вместо Пашки вот -- поискать... Да и не найдешь... Потому -- хоть чумной, да редкий они народ...
И с большой тоской в сухих глазах положил командир голову на крепкую широкую ладонь. Мы с ним больше про Пашку Сычева никогда не говорили, и я про Пашку забыл, а вот теперь, когда убили Бирку, мне вспомнился он, этот невзнузданный, непокорный, лихой разведчик. И видно, не зря вспомнился -- нутро у них одинаково ядреное и свежее, сила у обоих -- крепкая, недюжинная.
Рассказ про Вирку короток и прост.
Невенчанная жена слабосильного Васьки -- томится Виринея в скучной, тошной, пустой жизни. Ваську бросает, перебивается с гроша на копейку, прирабатывает тут же, на деревне, по крестьянским семьям или в бараках -- буйная, непокорная, неприступная. С фронта пришел Павел Суслов. Виринея "по-хорошему" сошлась с ним, живет, а когда ударила революция, втягивается понемногу и в самую борьбу. Эта полоса у ней коротка -- скоро Вирка трагически погибает. Первая наша встреча с Виринеей -- во дворе, у хаты. Мы еще ничего про нее не знаем, но уже по первым словам чувствуем сразу в ней самостоятельность, неподатливость, внутреннюю силу. Тут, видите ли, инженер один ее Ваську в город послал за табаком, что ли, в скверную погоду, больного-то. Инженер пришел наведаться и вдруг увидел красавицу Вирку. Как увидал, так и приковался, не хотел уходить,-- ластится, юлит, заговаривает. Другая, глядишь, польщена была бы в те времена этим "вниманьем", а Вирка словно водой студеной оплескивает "барина" своей холодной, насмешливой речью.