"Полное ведро помоев вынесла,-- сказала недружелюбно:
-- Посторонись, барин, оболью!
Вошел инженер в избу, нацеливается, прилаживается, как бы поудобней приступиться к Вирке.
-- Хочу у вас подождать, пока ответ принесут. Я вам не помешаю?
Криво, неласково усмехнулась.
-- Скамейку не просидите поди. А нам какая помеха?"
И через пару минут добавит ему еще крепче: "-- А лучше шли бы вы домой, в чисту горницу, чем в нашем закутке дух наш мужичий нюхать. Принесет Василий что надо, мы к вам доставим..."
Это не просто норов злой и неприветливый прорвался в Вирке -- это заговорило в ней протестующее сердце, это окатывает она неровню, чужого "барина", это гудит в ней здоровый инстинкт.
"-- Ну, и нетерплячее у господ нутро,-- говорит она.-- Чего захочет, через нельзя достань да подай. А то замается, ровно от заправдишной нужды..."
И этими словами сразу рассекает на две половинки присутствующих. На одной стороне "господин инженер", гоняющий за дальние версты больного Ваську по личной прихоти, инженер, платящий "хорошие деньги", а на другой стороне -- этот самый Васька, иззябший, продрогший, затомившийся страшным приступом кашля. Вирка дичится и сторонится "барина" по глухой, но крепкой и верной классовой ненависти. Эта ненависть к господам и владыкам положения объявится в ней еще круче и резче потом, когда уйдет Виринея от Васьки. На молодую красавицу женщину, словно мухи на мед, липнут разные досужие "охотники". Вот подъехал к ней и "сам земский" -- видите ли, в кухарки целился нанять. Но Вирка смекает, в чем тут дело,-- да во время "делового" разговора, при трех мужиках, при уряднике,-- так ему и бухнула: