Вальмутье 22 апрѣля.
Сколько перемѣнъ со времени моего дѣтства, со времени моей юности! Какая поражающая перемѣна произошла въ нашемъ нравственномъ мірѣ! Мы были проникнуты мыслью о Богѣ справедливомъ, но отечески милосердомъ, и мы дѣйствительно какъ дѣти относились къ нему со страхомъ и уваженіемъ, но и съ надеждою и вѣрою. Мы чувствовали что Богъ невидимо поддерживаетъ насъ, руководитъ вами, въ бытіи Его мы не сомнѣвались, мы говорили съ Нимъ и казалось что Онъ отвѣчаетъ вамъ. Теперь мы чувствуемъ себя одинокими, брошенными на произволъ судьбы въ этомъ огромномъ мірѣ; мы вращаемся въ жесткой, дикой и мстительной средѣ, гдѣ борьба за существованіе есть единственный неумолимый законъ, гдѣ всѣ мы не болѣе какъ разрозненныя единицы, гдѣ мы боремся между собой со свирѣпымъ эгоизмомъ, безъ пощады, безъ упованія, безъ надежды на конечную справедливость. Надъ нами уже нѣтъ ничего, хуже чѣмъ нѣтъ ничего: вмѣсто милосердаго Бога вашей счастливой юности -- божество равнодушное, насмѣшливое, безпощадное...
Вальмутье 23 апрѣля.
Мать Аліетты, гжа де-Куртэзъ, уже давно была больна, запоздавшая депеша увѣдомляетъ меня о ея кончинѣ. Немедленно ѣду въ Варавилль. Мнѣ нельзя долѣе оставлять тамъ дочь. Единственный человѣкъ оставшійся изо всей семьи въ живыхъ, старуха-бабушка впала въ совершенное дѣтство. Дочери моей скоро минетъ десять лѣтъ, я не могу оставлять ее на попеченіи одной прислуги. Я рѣшилъ увезти ее съ собою въ Парижъ, воспитывать ее при себѣ или же въ пансіонѣ или монастырѣ. Я переговорю объ этомъ съ ея дѣдомъ, архіепископомъ. Присутствіе моего ребенка поможетъ мнѣ переносить весьма многое.
Варавилль 27 апрѣля.
...Одну минуту, одну секунду въ комнатѣ моей покойной жены мнѣ пришла въ голову ужасная мысль, но я поспѣшно отогналъ ее прочь какъ бредъ безумія. И вотъ этотъ бредъ безумія становится дѣйствительностью!
Писать ли мнѣ это? Да, я напишу... я долженъ все написать, потому что мой дневникъ такъ весело начатый, теперь становится моимъ завѣщаніемъ; если меня не станетъ, тайна эта не должна умереть вмѣстѣ со мною. Я долженъ завѣщать ее опекунамъ моей дочери. Дѣло идетъ объ ея интересахъ, если не о самой жизни.
Вотъ что произошло: Получивъ слишкомъ поздно извѣстіе о смерти гжи де-Куртэзъ, я не поспѣлъ къ похоронамъ. Всѣ родственники уже разъѣхались. Я засталъ въ Варавиллѣ только брата Аліетты, Жерара де-Куртэзъ, который теперь назначенъ флотскимъ капитаномъ. Я сообщилъ ему о своихъ планахъ относительно дочери. Онъ ихъ одобрилъ. Я имѣлъ намѣреніе взять въ Парижъ вмѣстѣ съ Жанной и старую няшо, Викторію Женё, которая выходила и Аліетту, и ея дочь. Но она уже очень стара и кромѣ того больна; я боялся что она не захочетъ ѣхать съ нами, тѣмъ болѣе что со времени кончины моей жены она относилась ко мнѣ какъ-то странно, почти враждебно; только изъ уваженія къ памяти Аліетты я терпѣливо переносилъ ея ворчливое поведеніе. Я позвалъ ее въ комнату Жанны, пока дѣвочка играла въ саду, и сказалъ ей:-- Милая Викторія, пока гжа де-Куртэзъ была жива, я считалъ своимъ долгомъ оставлять дочь свою при ней, да и никто лучше ея не былъ способенъ заботиться о воспитаніи моей дочери. Теперь мой долгъ взять на себя ея воспитаніе, а потому я и намѣренъ увезти Жанну съ собою въ Парижъ. Надѣюсь что вы согласитесь ѣхать вмѣстѣ съ нами и оставаться при моей дочери?
Какъ только старушка поняла мои намѣренія, она страшно поблѣднѣла; я даже замѣтилъ какъ отъ волненія у нея затряслись руки; она пристально посмотрѣла мнѣ прямо въ глаза своимъ твердымъ взглядомъ и проговорила:
-- Нѣтъ, графъ, вы не сдѣлаете этого!