Одна минута на вѣки разрушила все мое благополучіе. Напрасно скитался я по полю молитвы; напрасно нетерпѣливый взоръ мой, пробѣгая шалаши Арабовъ, искалъ дочери Отаеловой: она нигдѣ не встрѣчалась мнѣ; плѣнительной голосъ ея не трогалъ болѣе слуха моего. Я терзался неизвѣстностію; не зналъ, чему приписать ея добровольное молчаніе. Ночь проходила въ желаніяхъ, день протекалъ въ тщетномъ долговременномъ ожиданіи, -- и мое сердце, утомленное пустотою, которую по себѣ жестокія страсти оставляютъ, снова омрачилось тѣмъ отчаяніемъ, которое разсѣять могла одна только Емизинда.
Между тѣмъ Шеикъ и подвластные ему Арабы приготовлялись къ нанесенію опустошенія въ дальнія страны Африки. Будучи долгое время въ бездѣйствіи, не могли они насыщать жадной души своей охотою и мирною попечительностію о стадахъ своихъ.
Каждое утро они учили коней; обратясъ къ Востоку, потрясали копьями. Съ угасшею надеждою въ сердцѣ на убійства и грабительства, они тронулись наконецъ съ мѣста, и скоро изчезли, въ неизмѣримой степи. Однѣ женщины, дѣти и однѣ только невольники остались тогда въ опустѣвшихъ ихъ жилищахъ.
Въ первую ночь по отъѣздѣ Арабовъ вдругъ приближается ко мнѣ невольница, даетъ мечь и велитъ безмолвно за собою слѣдовать. Я повинуюсь. Мы проходимъ мимо всѣхъ шалашей, приближаемся къ Тимскимъ колодезямъ; неподалеку отъ нихъ вижу я двухъ верблюдовъ и вскорѣ усматриваю самую Емизинду. Я тотчасъ бросился въ ея объятія, оросилъ грудь ея слезами радости; но мѣсто, гдѣ тогда находились мы, и явное приготовленіе къ побѣгу, возбудили во мнѣ нѣкоторое безпокойство. Замѣтивъ оное, Али, сказала она мнѣ, припомни свои клятвы; намъ должно, теперь или бѣжать, или умереть -- выбирай. Меня поймали, измѣняли мнѣ; разгнѣванный отецъ мой тогда же хотѣлъ было, принесть меня въ жертву своей мстительности, но, перемѣня мысли, онъ смерти предпочитаетъ муку долговременную и жестокую: хочетъ выдать меня за мужъ, и выбралъ въ супруги мнѣ Османа; но я гнушаюсь имъ, люблю тебя. Отаелъ отсутствуетъ, еще можно; избѣжать, его жестокости, все готово. Дромадеры сіи могутъ на большое разстояніе отдалить насъ отъ гонителей; это золото избавитъ онъ нужды насъ; эта вѣрная невольница будетъ сестрою намъ. Хочешь бѣжать? Ѣдемъ; -- умереть желаешь? -- сіе желѣзо поразитъ насъ обоихъ.
И немедленно я повергнулся къ ногамъ ея, повторилъ клятвы свои въ любви неизмѣнной, обѣщалъ слѣдовать за нею повсюду, защищать ее, или умереть, защищая.
Послушные дромадеры тотчасъ преклоняютъ колѣна; мы садимся на нихъ, поспѣшно они встаютъ и пускаются скорѣе вѣтровъ.
Признаюсь, не безъ ужаса проходилъ я снова ту пустыню, гдѣ спутники мои нѣкогда погибли. Все напоминало минувшія бѣдствія, и стращало новыми. Но силою любви одушевляясь, превозмогли мы всѣ препятствія, и десятый день насъ застигъ уже близь стѣнъ Туниса.
Ласковой пріемъ Французскаго Консула, его гостепріимство, ободрили духъ нашъ. На въ то самое время, когда я почиталъ себя внѣ опасности, въ одно утро поражаюсь вдругъ извѣстіемъ, что пріѣхавшій изъ степи Арабъ требуетъ дочь Отаелову и досторйнго наказанія ея похитителю. -- Легко можно было отыскать слѣдъ нашъ: онъ напечатлѣнъ былъ на пескѣ и могъ привести прямо къ Тунису. Никогда большая опасность не угрожала мнѣ -- не было возможности избѣжать оной. Емизинда произходила отъ святаго калѣна. Похитить дочь Пророка значитъ величайшее сдѣлать преступленіе въ глазахъ завистливаго и суевѣрнаго Африканца. Вѣроломной осквернилъ кровь Магометову! Легковѣрной народъ, возмущенный жалобами Араба, требуетъ казни моей и родовой приговоръ подтвяерждаетс. Деемъ. Консулъ не осмѣливается напоминать ни о правахъ гостепріимства, ни о правахъ народныхъ. То и другое нарушено самимъ мною, и его сопротивленіе только ожесточило бы сильнаго непріятеля, и такого притомъ, которой можетъ и готовъ рѣшиться на все. Никакое потаенное мѣсто въ домѣ его не могло бы укрыть насъ отъ поисковъ; никакая одежда не могла обмануть посланныхъ задержать меня: черты природнаго Европейца мнѣ повсюду бы измѣнили.
Наконецъ, Консулъ рѣшается ввѣрить наше спасеніе самому непріятелю, и возбудить великодушное состраданіе въ Иманѣ, служителѣ Пророковомъ, котораго жилище отъ его находилось неподалеку: безнадежное средство, которое можетъ или спасти, или погубить! Но что дѣлать? одно только это оставалось, Иманъ сперва отказалъ было; однакожъ, убѣжденъ будучи гласомъ человѣколюбія и прозьбами Консула, согласился наконецъ спасти жизнь нашу: потаенная дверь насъ ввела къ нему, и его гаремъ, обитель священная, непроникаемая для взоровъ человѣческихъ, защитила насъ ото всѣхъ бѣдствій; но онъ согласился укрыть на одинъ только день,-- и по прошествіи онаго снова должны остаться мы безъ помощи.
Когда мракъ ночи разсѣялъ толпу, мы оставили свое убѣжище. Но дружеская попечительность Консула имѣла уже время приготовить для насъ небольшую лодку и найти притомъ такого матроса, которой съ нами готовъ былъ презрѣть всѣ опасности, -- и сему-то утлому челноку необходимость заставляетъ насъ ввѣрить судьбу свою, заставляетъ предать себя на произволъ непостоянной: стихіи. Но Небеса, покровители безпорочной любви, намъ благодѣтельствовали. Легкая волна тихо влекла челнокъ нашъ, принесла на другой день въ Сицилію и всѣмъ долговременнымъ бѣдствіямъ положила конецъ. Возвратясь немедленно въ свое Отечество, на лоно своего семейства, обладая любезною подругою, я наслаждаюсь съ тѣхъ поръ неизмѣннымъ благополучіемъ.