Но желаніе видѣть свою любезную и, признаюсь, увѣриться, соотвѣтствуетъ ихъ красота ея тому прелестному изображенію, которое любовь представляла въ душъ моей -- это желаніе меня тревожило безпрерывно. Часто изъявлялъ ей свое нетерпѣніе; просилъ непрестанно изъ милости ко мнѣ сорвать несносное покрывало: какъ можетъ страшиться, говорилъ ей, ввѣрить тайны свои тому, кто одолженъ тебѣ жизнію, къ чему сокрывать отъ очей моихъ красоту свою? -- Посмотри въ степи на прекрасной цвѣтъ лотона: ночью испускаетъ онъ пріятное благоуханіе, но день являетъ сверхъ того и очаровательной блескъ его! Али, сказала она мнѣ однажды, я хотѣла, узнать твою нѣжность и увѣриться въ скромности твоей прежде, чѣмъ сдѣлать себя себя извѣстною. Естьли бы день освѣтилъ наше свиданіе, естьлибъ любовь моя хотя въ одномъ Арабѣ родила подозрѣніе -- тебя бы больше не было на свѣтѣ. Острой мечь виситъ надъ нами! Однакожъ.... слушай! Когда будешь ты гнать на поле верблюдовъ, то проходи мимо пальмъ, осѣняющихъ шалашъ Отаела, ты увидишь меня подъ тѣнью ихъ; въ рукахъ я буду держать веретено.-- Суди, Али! суди мое сердце, a не красоту мою!
И такъ я пошелъ наконецъ удовлетворить свое долговременное любопытство. Тайное безпокойство смущало меня. Безъ сомнѣнія моя любовь къ другу великодушному не могла изчезнуть; нѣжная попечительность внушила въ меня страсть пламенную: но будучи обвороженъ мечтой, я страшился потерять прелестной призракъ своего воображенія!
Бѣгу въ назначенной часъ, достигаю мѣста свиданія; -- но какъ описать восторгъ души моей, когда въ неизвѣстной я узналъ одну изъ прекраснѣйшихъ, благороднѣйшихъ дѣвицъ Синскихъ -- дочь самаго Шеика -- отраду семейства его, украшеніе пустыни, несравненную Емизинду! Она сидѣла посреди невольницъ; златое покрывало, голубое платье, драгоцѣнные каменья, показывали знатность, высокой родъ ея; но красота природная не отъ тѣхъ замствовала блескъ свой.
Недвижимый отъ удивленія, упоенный радостію, я чуть было не измнилъ себѣ. Емизинда примѣтила сіе и дала мнѣ знакъ удалиться.
Лишь только собесѣдница влюбленныхъ озарила пустыню, она явилась передо мною попрежнему въ бѣдномъ одѣяніи. Моя признательность, невольное почтеніе, сіе тайное чувство любви, которой столь пріятна неразборчивость состояній, для которой столь много значитъ униженіе до обожаемаго -- все это дѣлало ее въ глазахъ моихъ еще любезнѣе. Никогда мнѣ не казалась дочь Отаелова столь привлекательною, никогда нѣжная заботливость ее не была столь трогательна, никогда безпорочныя уста ея не произносили клятвъ столь убѣдительныхъ.
Тутъ узналъ я, что Емизинда еще съ первыхъ дней почувствовала сильную страсть ко мнѣ. Отецъ мой, такъ говорила она, нѣсколько уже разъ предлагалъ мнѣ замужство, но, Али! ты въ ту же минуту представлялся всегда мыслямъ моимъ -- и отнюдь не велѣлъ соглашаться. Наконецъ я увидѣла, что переносить страданія ты былъ уже не въ силахъ, -- рѣшилась облегчить ихъ, осмѣлилась приближиться къ тебѣ въ темнотѣ ночи. Другъ мой! остальное тебѣ извѣстно -- при сихъ словахъ я чувствую себя въ ея объятіяхъ; голова ея склоняется ко груди моей; слезы катятся изъ очей отъ сердечнаго томленія... О сладостная ночь! моя душа упоена была небесными радостями....
Во время сего свиданія, будучи убѣждены въ опасности, которой каждую минуту должна подвергаться Емизинда, посѣщая жилище мое, многими другими окруженное, мы уговорились впредь видѣться на полѣ молитвы {Арабы, обитающіе въ степи, за неимѣніемъ мечетей, всегда молятся на полѣ, которое посвящается сему обряду.}.
Оно осѣнялось миртами и цитронами, всегда зеленѣющими, которыя набожность Арабовъ посвятила тѣнямъ ихъ предковъ, и ничто не могло служить лучшимъ кровомъ любви нашей.
Часто бесѣды наши были продолжительны, по благоразумію долженствовало сокращать ихъ. Однажды разсвѣтъ насъ застигнулъ; Арабы разсѣялись уже по степи. Напрасно Емизинда спѣшила укрыться; ее узнали. Одинъ я, избѣжавъ быстрыхъ взоровъ, избавился мучительной смерти.
Вѣсть сія скоро разнеслась повсюду: вездѣ слышу я, что Емизинда, обличенная утромъ въ преступленіи, долговременнымъ заточеніемъ будетъ заглаживать вину свою, и что ожесточенной Отаелъ обѣщаетъ награжденіе тому, кто откроетъ ея дерзкаго любовника. Ахъ! я конечно бы пожертвовалъ собою для облегченія злополучія той, которая была для меня всего драгоцѣннѣе на свѣтѣ; но Христіянинъ, презрѣнный невольникъ былъ любовникомъ Емизинды -- и ея собственная безопасность требовала, чтобъ это не было извѣстно Отаелу.