Монлуи упал. Мы подбежали, но несчастный был уже мертв, пуля прошла навылет.
Я был глубоко возмущен столь необузданной горячностью, но, видя страшное отчаяние Октавия, его полное раскаяние, не мог не сжалиться.
Он рвал на себе волосы, обнимал бездыханное тело, рыдал.
Из всех троих только один Людовик сохранял спокойствие и присутствие духа.
-- Это происшествие, -- заметил он нам, -- нужно скрыть и представить как несчастный случай на охоте.
Затем мы договорились все вместе, каких показаний следует держаться во время следствия. Я давал показания мировому судье Бевронского округа, который нисколько не сомневался в моей искренности.
Но, Господи, зачем выдаются такие дни! Я боюсь серьезных последствий.
Пульс мой бьется до сих пор лихорадочно, я чувствую, что буду спать плохо.
Октавий -- совсем как потерянный... Чем же все это кончится?"
Опустившись в кресло, граф Мюсидан выслушал все это чрезвычайно спокойно и, взглянув в глаза Маскаро, тихо сказал: