На всѣхъ этихъ фигурахъ мрачныхъ и вмѣстѣ обольстительныхъ невыразимою красотой, которой "неизмѣнная мысль дала печальный блескъ свой", лежитъ печать не только фатализма, но и демонической силы. Поэтому одна изъ поэмъ Лермонтова носитъ названіе Демонъ. Герой ея принадлежитъ къ сферѣ безплотныхъ; но это различіе несущественное: въ образѣ его соединяются черты, которыми надѣлены человѣческія лица, выведенныя въ другихъ поэмахъ и повѣстяхъ Лермонтова. Демону придается эпитетъ "печальный". Его печаль безсмѣнна и безконечна; она
Мечтаній прежнихъ и страстей
Несокрушимый мавзолей.
Подобно Арсенію, блуждаетъ онъ "безъ цѣли и пріюта", пустыня души его одно и то же съ грудью Измаила, "опустошенною тоской". Онъ не чуждъ воспоминанія лучшихъ дней, когда онъ "вѣрилъ и любилъ, не зная ни страха, ни сомнѣнія, когда душѣ его не грозилъ унылый рядъ вѣковъ". Что для падшаго духа -- вѣка, то для человѣка -- годы; пространство времени обширнѣе, но свойство жизни, въ большемъ или меньшемъ времени совершающейся, одинаково: это свойство -- уныніе. Сѣя зло безъ наслажденія. Демонъ наскучилъ зломъ. Скука -- болѣзнь его, наравнѣ съ душевными болѣзнями такой человѣческой природы, какою одарены Арбенинъ, Измаилъ и Печоринъ. Съ гордостію смотрѣлъ злой духъ на твореніе, и при этомъ взглядѣ на чадѣ его не отражалось ничего, кромѣ холодной зависти:
Природы блескъ не возбудилъ
Въ груди изгнанника безплодной
Ни новыхъ чувствъ, ни новыхъ силъ,
И все, что предъ собой онъ видѣлъ,
Онъ презиралъ, онъ ненавидѣлъ.
Въ безплодной груди Измаила не зараждается также ничего, кронѣ ненависти и презрѣнія. Къ тому же онъ и "изгнанникъ", только изъ родины, а не съ неба; но для падшаго ангела небо было родиной. Оба они, и Демонъ и Измаилъ, страдаютъ сомнѣніемъ, горькій плодъ котораго -- безсмертная мысль, неизбѣжная дума. Имъ желалось бы "забыть незабвенное", но гдѣ взять для этого силъ? Что Арбенинъ говорилъ о себѣ Нинѣ, то самое, почтя тѣми же словами, говоритъ Тамарѣ Демонъ: