Ихъ чувствамъ повторяться не дано.
Замѣтьте слово "случайность": оно имѣетъ здѣсь значеніе "судьбы", и такимъ образомъ отводить Нинѣ мѣсто въ ряду фаталистическихъ существъ. На жизни ея, еслибъ авторъ кончилъ свой разказъ, непремѣнно легло бы вліяніе рока.
Теперь намъ слѣдуетъ познакомиться съ характеромъ Печорина, героя нашего времени; но можно сказать, что мы уже съ шить знакомы черезъ посредство тѣхъ лицъ, о которыхъ говорено выше. Если и есть какое-нибудь здѣсь различіе, то оно кроется не въ сущности характера, а въ болѣе отчетливой его постановкѣ. У Печорина ближайшее сходство съ Александромъ Радинымъ (въ драмѣ Два брата), которое обнаруживается и внутренними и внѣшними свойствами обѣихъ личностей: даже слова одного повторяются иногда въ точности другимъ. Только кругъ дѣйствій Печорина обширнѣе. Радинъ выказываетъ себя въ трагическомъ столкновеніи съ братомъ и княжной Вѣрой, а Печоринъ является героемъ нѣсколькихъ повѣстей, образующихъ одно цѣлое: сводя его со многими и разнохарактерными людьми, авторъ имѣлъ возможность разсмотрѣть его всестороннимъ образокъ и каждую сторону обрисовать полнѣе. Нерѣдко самъ Печоринъ описываетъ или анализируетъ себя; нерѣдко и другіе принимаютъ на себя эту обязанность. Конечно, самыя вѣрныя извѣстія должны принадлежать самому герою. Многое мы узнаемъ отъ него, но это многое недостаточно, однакожъ, ни для того, чтобы вполнѣ разумно объяснить характеръ, какъ естественное произведеніе, ни для того, чтобъ оправдать его дѣйствія, какъ существа нравственнаго. И натуралистъ и правовѣдъ, послѣдній еще болѣе чѣмъ первый, встрѣтятъ большія препятствія своему дѣлу, за недостаткомъ данныхъ. Что передаетъ имъ романъ? Романъ описываетъ героя такимъ образомъ: У него крѣпкое сложеніе, не побѣжденное ни развратомъ столичной жизни, ни душевными бурями; онъ бѣшено наслаждался удовольствіями, и удовольствія наскучили ему; кружился въ большомъ свѣтѣ, и общество ему надоѣло; влюблялся и былъ любимъ, но любовь только раздражила воображеніе, а сердце оставалось пусто; въ наукахъ не нашелъ онъ также ни вкуса, ни пользы, ибо видѣлъ, что слава и счастье не зависятъ отъ нихъ нисколько. Ему стало скучно. Этой злой скуки не разогнали ни чеченскія дули, ни любовь дикарки Бэлы. Свидѣвшись съ Максимомъ Максимычемъ послѣ долгой разлуки, на вопросъ его: "что подѣлывали?" онъ отвѣчаетъ: скучалъ. Скука ходячая монета всѣхъ героевъ Лермонтова: они расплачиваются ею не только за цѣлую жизнь, но и за каждый періодъ ея, долгій или короткій, все равно.
Какія же причины скуки?.. Вопросъ почти лишній, потому что отвѣтъ на него данъ уже прежними лицами: главная причина -- преждевременное знаніе всего, знаніе, пріобрѣтенное я раннимъ опытомъ жизни (Печорину только двадцать пять лѣтъ) и еще болѣе анализомъ недолговременной еще жизни. Арбенинъ (въ Маскарадѣ) видѣлъ развязку романа, прежде чѣмъ начиналась его завязка; то самое Печоринъ говоритъ доктору Вернеру: "мы знаемъ почтя сокровенныя мысли другъ друга; одно слово для насъ цѣлая исторія; видимъ зерно каждаго нашего чувства сквозь тройную оболочку". Такъ какъ подобные знатоки по зародышу предмета угадываютъ и дальнѣйшее его развитіе, и послѣдніе плоды развитія, то нисколько не удивительно, что печальное для другихъ на ихъ глаза смѣшно, и наоборотъ -- смѣшное печально. Умъ становится для нихъ тягостенъ: онъ ведетъ къ скукѣ; дураки имъ сноснѣе и выгоднѣе, потому что при глупости веселѣе въ свѣтѣ. Печоринъ, на ряду съ Измайловъ и Арбенинымъ, мученикъ безсмѣнной мысли. Постоянный анализъ каждаго душевнаго движенія, каждаго жизненнаго факта раскололъ его существованіе на двѣ половины. Въ немъ совершилось раздвоеніе. "Во мнѣ два человѣка, говоритъ онъ:-- одинъ живетъ въ полномъ смыслѣ этого слова; другой мыслитъ и судитъ его". Но слово живетъ надобно понимать здѣсь только какъ простую противоположность слова не живетъ, а не какъ выраженіе полноты и свѣжести жизни. При анализѣ, этого быть не можетъ. Вторая половина человѣка, мыслящая и судящая, губитъ первую половину живущую. Человѣкъ становится нравственнымъ калѣкою, какимъ и сталъ Печоринъ: онъ живетъ не сердцемъ, а головою; у него остались одни только обломки идей, и не спасено ни одного чувства. По этому и мысль не согрѣта никакимъ чувствомъ: анатомированіе и взвѣшиваніе самого себя производится имъ безъ участія, единственно изъ любопытства.
Замѣчательно, что Печоринъ самъ почти ничего о себѣ не знаетъ. Поэтому онъ рѣдко даетъ категорическую форму сужденіямъ, которыя могли бы опредѣлить образованіе его характера, и настоящее его положеніе. Характеръ свой называетъ онъ "несчастнымъ",-- названіе, не дающее опредѣленнаго понятія о предметѣ. Мы видѣли, какъ въ драмѣ Маскарадъ, Неизвѣстный остается въ нерѣшимости, чему приписать душевный холодъ Арбенина, "обстоятельствамъ или уму"; такую же нерѣшимость выражаютъ слова Печорина Максиму Максимычу: "Воспитаніе ли меня сдѣлало такимъ, Богъ ли такъ меня создалъ, незнаю,-- знаю только, что если я причиною несчастья другихъ, то и самъ не менѣе несчастливъ". Что жъ онъ такое? На этотъ вопросъ опять нѣтъ отвѣта: "Глупецъ я или злодѣй, не знаю; но то вѣрно, что я очень достоинъ сожалѣнія". Впрочемъ, Печоринъ иногда сваливаетъ вину на другихъ. "Душа моя, говоритъ онъ, испорчена свѣтомъ". О ней можно сказать то самое, что авторъ, въ предисловіи къ Герою нашего времени, сказалъ о русской публикѣ: она дурно воспитана. Худыя качества родились въ ней отъ того, что другіе начали предполагать ихъ, когда ихъ не было. Трудно повѣрить этому; однакожъ, употребимъ выраженіе самого Печорина, "это такъ". Когда Мери сравнила его съ убійцею, онъ отвѣчаетъ ей тою же самою тирадою, какою, по поводу такого же сравненія, Александръ Радинъ отвѣчалъ княжнѣ Вѣрѣ (въ драмѣ Два брата ). Считаемъ излишнимъ выписывать это мѣсто, такъ какъ оно было уже приведено, изъ обоихъ сочиненій, въ статьѣ Шестакова о юношескихъ произведеніяхъ Лермонтова, при разборѣ упомянутой драмы (Русск. Вѣстн. 1857, No 11).
Какъ сильный организмъ, Печоринъ производитъ на окружающихъ его магнетическое вліяніе, которое всегда разрѣшается бѣдою. Но, подобно неразумной силѣ рока, онъ не дорожитъ своими жертвами, даже не жалѣетъ ихъ. Эгоизмъ его переступаетъ всѣ предѣлы. Самое счастіе, по его мнѣнію, не что иное, какъ удовлетворенный эгоизмъ, насыщенная гордость. Въ исповѣди его по этому поводу, разоблачающей внутреннее настроеніе, есть какое-то величіе дерзости, цинизмъ откровенности:
"Я чувствую въ себѣ эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встрѣчается на пути; я смотрю на страданія и радости другихъ только въ отношеніи къ себѣ, какъ на пищу, поддерживающую мои душевныя силы. Самъ я больше не способенъ безумствовать подъ вліяніемъ страсти; честолюбіе у меня подавлено обстоятельствами, во оно кривилось въ другомъ видѣ: ибо честолюбіе есть не что иное, какъ жажда власти, а первое мое удовольствіе, подчинять моей волѣ все, что меня окружаетъ; возбуждать къ себѣ чувство любви, преданности и страха, не есть ли первый признакъ и величайшее торжество власти? Бить для кого-нибудь причиною страданій и радостей, не имѣя на то какого положительнаго права, не самая ли это сладкая пища нашей персти? А что такое счастіе? Насыщенная гордость. Еслибъ я почина себя лучше, могущественнѣе всѣхъ на свѣтѣ, я былъ бы счастливъ; еслибъ всѣ меня любили, я въ себѣ нашелъ бы безконечные источники любви."
"Есть минуты, восклицаетъ въ другомъ мѣстѣ Печоринъ, я понимаю вампира."
Такимъ образомъ снова передъ нами неизбѣжная судьба, и Печоринъ, наравнѣ съ другими извѣстными уже намъ лицами, становится роковымъ человѣкомъ. Онъ подчиненъ высшей власти и самъ для другихъ такая же власть. Радинъ, въ упомянутомъ отвѣтѣ княжнѣ Вѣрѣ, говоритъ: "моя безцвѣтная молодость протекла въ борьбѣ съ судьбою и свѣтомъ"; Печоринъ, въ такомъ же отвѣтѣ княжнѣ Мери, измѣняетъ нѣсколько фразу: "моя безцвѣтная молодость протекла въ борьбѣ между собой и свѣтомъ". Но эта замѣна слова судьбою словомъ собой сохраняетъ неприкосновенною сущность признанія и мысли. Печоринъ, какъ мужъ судьбы, и самъ былъ судьбою не только для другихъ, но и для себя. Борьба съ собою есть вмѣстѣ борьба съ судьбою; и какъ отъ судьбы нельзя требовать отвѣтовъ и объясненій, такъ и Печоринъ, несмотря на нѣкоторыя свои признанія, мало себя объясняетъ, оставаясь безотвѣтнымъ.
Съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ онъ живетъ и дѣйствуетъ, слѣдовательно съ самаго начала жизни, если понимать подъ этими словами обыкновенное теченіе лѣтъ, или, по крайней мѣрѣ, съ эпохи юношества, если понимать подъ ними сознательность бытія, открывшуюся для Печорина слишкомъ рано,-- съ тѣхъ самыхъ поръ судьба приводила его къ развязкѣ чужихъ драмъ. Онъ справедливо называетъ себя необходимымъ лицомъ пятаго акта: безъ него не могла завершиться піеса. Но эта піеса была постоянно трагическимъ крушеніемъ надеждъ и счастія. Необходимое лицо, словно таинственная роковая сила или deus ex machina, разыгрывало роль палача или предателя. Судьба подвинула Печорина на разрывъ Мери съ Грушницкимъ; судьба бросила его въ мирный кругъ контрабандистовъ. Зачѣмъ это такъ было? За чѣмъ атому слѣдовало быть такъ? спрашиваетъ онъ самъ себя. Какъ камень, брошенный въ гладкій источникъ, говоритъ онъ, я тревожилъ его спокойствіе, и какъ камень едва самъ не тонулъ! "Сколько разъ игралъ я роль топора въ рукахъ судьбы! Какъ орудіе казни, я упадалъ на голову обреченныхъ жертвъ, часто безъ злобы, всегда безъ сожалѣнія."