Измаилъ также обращался мечтою къ картинамъ природы, которыя онъ любилъ, будучи еще ребенкомъ. У подобныхъ людей, воспоминаніе о дѣтствѣ и первыхъ впечатлѣніяхъ есть своего рода мысленный рай, куда они любятъ временно уходить отъ жестокихъ треволненій сердца, отъ безсмѣннаго присутствія одолѣвающихъ мыслей, отъ себя самихъ.
Понятіе поэта о жизни одинаково съ понятіемъ Измаила и Арбенина. Жизнь, по его мнѣнію, "пустая и глупая шутка" (и піесѣ И скучно и грустно). Не то же ли говорили и Арбенинъ, назвавшій жизнь дѣтскою шарадой, и Измаилъ, опредѣлившій ее рядомъ измѣнъ?
Временное преображеніе поэта, закаленнаго въ роковыхъ бурить, совершается при помощи тѣхъ предметовъ, которые, по своей сущности, противоположны душевному его состоянію. Прелести природы, подчиненной положительнымъ законамъ, тихая пѣсня незнакомаго сосѣда, слова молитвы, дарующей благодатную силу разбитому сердцу, видъ прекраснаго ребенка, живущаго непосредственно жизнію, или память о другѣ, сохранившемъ и въ не дѣтскомъ возрастѣ --
И звонкій дѣтскій смѣхъ, и рѣчь живую,
И вѣру гордую въ людей и жизнь иную....
вотъ что усмиряетъ тревогу души его, наполняетъ грудь покоемъ и заставляетъ иногда проливать тихія слезы. Тогда онъ можетъ постигать земное счастіе и способенъ видѣть въ небесахъ Бога. При такомъ внутреннемъ настроеніи самая рѣчь становится нѣжнѣе и спокойнѣе, какъ бы въ противоположность энергическому, сжатому и мятежному стиху. Доказательствами служатъ піесы: Двѣ молитвы. Ребенку, Памяти А. И. Одоевскаго, Къ сосѣду, Ангелъ, Ребенка милаго рожденье, Выхожу одинъ я на дорогу. Когда волнуется желтѣющая нива и пр.
Временные переходы отъ тревоги къ спокойствію принадлежать и каждому изъ лицъ, созданныхъ поэтомъ, особенно Печорину. Отрадное чувство разливалось въ его жилахъ при яркомъ солнцѣ, при синемъ небѣ, при воздухѣ, чистомъ и свѣжемъ, какъ поцѣлуй ребенка. Умственное волненіе затихало въ немъ, когда передъ нимъ открывались высокія горы и широкія степи. "Я люблю, говорилъ онъ, скакать на горячей лошади, противъ пустыннаго вѣтра; съ жадностію глотаю я благовонный воздухъ и устремляю взоры въ синюю даль, стараясь уловить туманные очерки предметовъ, которые ежеминутно становятся все яснѣе и яснѣе. Какая бы горесть ни лежала на сердцѣ, какое бы безпокойство ни томило мысль, все въ минуту разсѣется; на душѣ станетъ легко, усталость тѣла побѣдитъ тревогу ума."
Такимъ образомъ сличеніе лирическихъ произведеній Лермонтова съ его повѣствовательными и драматическими піесами убѣдительно показываетъ, что онъ самъ является въ созданныхъ имъ лицахъ, или, что внутреннее состояніе этихъ лицъ выражается его собственнымъ душевнымъ состояніемъ. Родственное отношеніе, существующее между образами Арбенина, Печорина, Измаила и другихъ, существуетъ также между ними и творцомъ ихъ. Они зеркало его самого, и онъ самъ -- вѣрное ихъ отраженіе или возпроизведеніе.
Изъ трехъ предположеній, выше нами высказанныхъ, необходимо признать справедливымъ то, по которому образы созданныхъ лицъ служили выраженіемъ самого поэта. Остается рѣшить, было ли это выраженіе подражательное, изъ чужихъ рукъ взятое, или самобытное, безъ помощи заимствованій явившееся, или и подражательное и самобытное вмѣстѣ. Потомъ, опредѣливъ долю обоихъ элементовъ, необходимо показать, было ли какое-нибудь отношеніе между выраженіемъ и современною дѣйствительностію, или оно порождено мечтою, не имѣвшею ни какой связи ни съ жизнію общества, ни съ жизнію самого поэта. Рѣшеніе этихъ вопросовъ отлагаемъ до слѣдующей статьи.