И вовсе кинуть не умѣютъ.
У нихъ нѣтъ рѣшимости, нужной не только для великихъ общественныхъ подвиговъ, но и для устройства собственныхъ, такъ сказать, домашнихъ дѣлъ. Все творится у нихъ въ половину. Они постоянно держатся средины, не златой или философической, которая избѣгаетъ крайностей, а малодушной или неразумной, которая боится опредѣленнаго и точнаго, не выбираетъ ни того, ни другаго, хотя выбрать необходимо, колеблется между утвержденіемъ и отрицаніемъ. Въ ряду мыслей не признать ни одной, какъ твердаго убѣжденія, въ ряду чувствъ не остановиться ни на одномъ, какъ на опорномъ пунктѣ счастія -- вотъ ихъ печальный удѣлъ. Поэтому не мудрено встрѣтить въ ихъ жизни безпрерывные переходы отъ любви къ ненависти, отъ невѣрія къ вѣрованію, и наоборотъ. Цѣлая жизнь ихъ истощается иногда въ безпокойномъ шатаніи духа между разнородными предметами.
Только мелкія страсти живутъ на землѣ, говоритъ Демонъ Тамарѣ, противопоставляя себя, существо могучее, слабости современной человѣческой породы. На землѣ боятся и любить и ненавидѣть. Надъ любовью людей, минутною, какъ они сами минутны, сильно властвуютъ, кромѣ непрочности организма, усталость, скука и своенравіе мечты.
Найдти лѣкарство отъ такой нравственной болѣзни трудно, если не невозможно. Она чрезвычайно упорна. Она въѣлась въ насъ воспитаніемъ, обычаями, жизнію общества, духомъ времени, привычкой. Вокругъ насъ образовалась особая, все заражающая атмосфера: мы дышимъ ею вездѣ и всегда. Напрасно, въ этомъ случаѣ, прибѣгать къ перемѣнѣ мѣстъ и лицъ. Мѣста и лица -- нѣчто внѣшнее, безсильное надъ внутреннимъ: "душѣ все внѣшнее подвластно". Такъ, по выраженію одного изъ нашихъ писателей, "унылый способенъ чувствовать одно уныніе"; такъ же точно больной ничего не чувствуетъ, кромѣ своей болѣзни. И потому съ какой бы стороны ни смотрѣлъ на свою жизнь слабовольный современный человѣкъ, въ итогѣ разсмотрѣнія остается частію горестное, частію презрительное сожалѣніе о себѣ:
....Напрасно грудь
Полна желаньемъ и тоской:
То жаръ безсильный и пустой,
Игра мечты, боязнь ума.
До сихъ поръ мы говорили о слабовольныхъ личностяхъ. Но и могучіе герои Лермонтова платятъ дань общей судьбѣ современнаго поколѣнія, они также причастники его немощей, заражены тою же болѣзнію. Двойственность лицъ, титаническихъ и мелкихъ, повторяется и въ двойственности титаническаго образа. Герой и самъ видитъ и другимъ даетъ видѣть раздвоеніе своей натуры: одна ея половина сильная и дѣятельная, выдвигающая его на передній планъ; другая, ослабленная и растлѣнная, приравнивающая его пигмеямъ. Ослабленіе, какъ намъ уже извѣстно, совершилось вліяніемъ мысли, анализа, сомнѣнія, которое не только поражаетъ энергію воли, но иногда и вовсе осуждаетъ на вялую жизнь. "Во мнѣ два человѣка, говоритъ Печоринъ: одинъ живетъ въ полномъ смыслѣ слова, другой мыслитъ и судитъ его." Мцыри противопоставляетъ человѣка коню и отдаетъ предпочтеніе послѣднему, ибо онъ умѣетъ въ чужой степи сбросить съ себя сѣдока и найдти прямую и короткую дорогу на родину. Природнымъ чувствомъ безсознательное существо достигаетъ цѣли, тогда какъ сознаніе часто мѣшаетъ намъ достигнуть цѣли. Хилость одолѣваетъ насъ. Мы -- темничный цвѣтокъ, боящійся свѣта и опаляемый лучами даже утренняго солнца. Подобно шильйонскому узнику, мы вздыхаемъ по тюрьмѣ, къ которой привыкли, вздыхаемъ выпущенные за свободу, отъ которой отвыкли. Сколько завидуетъ герой бодрой силѣ животнаго инстинкта, столько же завидуетъ онъ наивнымъ заблужденіямъ, которыя у предковъ нашихъ могли идти рядомъ съ силою воли, не препятствовали увѣренности, дающей уму и сердцу спокойствіе, наслажденію истинную сладость, дѣлу орудіе.
А мы, ихъ жалкіе потомки, скитающіеся по землѣ безъ убѣжденій и гордости, безъ наслажденія и страха, кромѣ той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбѣжномъ концѣ, мы не способны болѣе къ великимъ жертвамъ ни для блага человѣчества, ни даже для собственнаго нашего счастія, потому что знаемъ его невозможность и равнодушно переходимъ отъ сомнѣнія къ сомнѣнію, какъ наши предки бросались отъ одного заблужденія къ другому, не имѣя, какъ они, ни надежды, ни даже того неопредѣленнаго, хотя и сильнаго наслажденія, которое встрѣчаетъ душа во всякой борьбѣ съ людьми или съ судьбою.