Невольная боязнь, сжимающая сердце при мысли о неизбѣжномъ концѣ, объясняетъ намъ, приведенныя въ первой статьѣ, мѣста изъ Измаила Бея, которыя говорятъ "о скоротечности жизни", "о ничтожествѣ". Странныя въ устахъ Черкеса, они вовсе не странны въ устахъ Героя нашего времени, которымъ былъ и Измаилъ-Бей на ряду съ Печоринымъ.
Въ числѣ жалкихъ потомковъ, "скитающихся по землѣ безъ убѣжденій и гордости, безъ наслажденія и страха", Печоринъ даетъ мѣсто и себѣ:
Въ напрасной борьбѣ я истощилъ и жаръ души, и постоянство воли, необходимое для дѣйствительной жизни; я вступилъ въ эту жизнь, переживъ ее уже мысленно, и мнѣ стало скучно и гадко, какъ тому, кто читаетъ дурное подражаніе давно ему извѣстной книгѣ.
Немощь современнаго поколѣнія, котораго грядущее или темно, или пусто, и которое ветшаетъ въ бездѣйствіи, подъ бременемъ познанія и сомнѣнія, всего яснѣе и опредѣлительнѣе раскрыта въ лирическомъ стихотвореніи "Дума", одной изъ самыхъ печальныхъ элегій и вмѣстѣ одной изъ самыхъ правдивыхъ и обидныхъ сатиръ. Не выписываемъ ея, какъ извѣстную всѣмъ, вѣроятно даже наизусть. Эта сатира-элегія характеризуетъ дѣйствительную болѣзнь эпохи, истинное чувство поэта, не чуждаго той же боли, главный, если не единственный, источникъ его грусти о другихъ и себѣ, его ненависти къ другимъ и себѣ.
Послѣ этого понятна антипатія Лермонтова къ состоянію людей, нами представленному, равно какъ его симпатія ко всему, что противоположно подобному состоянію. Все, выказывающее свѣжія силы или возстановляющее силы истощенныя, любовно привлекаетъ его. Онъ всегда готовъ срывать лживо-изящный покровъ, которымъ думаетъ замаскироваться пустота сердца, "алыш" ума. Онъ скоро задыхается въ атмосферѣ офиціальнаго свѣта, но такъ же скоро отдыхаетъ на вольномъ просторѣ степи, когда мчится на горячей лошади, по высокой травѣ, противъ пустыннаго вѣтра. Первобытность дикаго народа или наивность просто человѣка служитъ для него убѣжищемъ отъ разныхъ бѣдствій полуобразованнаго общества, стоящаго на рубежѣ Европы и Азіи. Особенно негодуетъ онъ на лицемѣріе столичной жизни, гдѣ думаютъ одно, а дѣлаютъ другое, гдѣ такъ просвѣщенны, что не могутъ уже думать иначе, и такъ растлѣнны, что лишены способности обратить мысль въ дѣло. Понятно также, почему Лермонтовъ выбираетъ нерѣдко въ своихъ поэмахъ мѣстомъ дѣйствія Кавказъ, а дѣйствующими лицами Горцевъ, народъ первобытный, не утратившій естественныхъ силъ и готовый отважно заявить ихъ при каждомъ случаѣ. Это героя, хотя и дикіе. Если Черкесъ привязанъ къ родинѣ, привязанность его могущественна, какъ у Мцыри; если онъ считаетъ себя обиженнымъ, мщеніе для него неотразимый долгъ, какъ у Хаджи-абрека. При многихъ предразсудкахъ и суевѣріяхъ, необходимыхъ принадлежностяхъ варварскаго племени, у него есть сила въ рукѣ и увѣренность въ душѣ. Онъ умѣетъ владѣть кинжаломъ и не задумается отравить адомъ.
Вслѣдствіе того же Лермонтовъ отъ настоящаго времени охотно обращается къ годамъ старымъ, царствованію Грознаго. Предки наши, менѣе насъ знавшіе, пользовались однакожь благами, для насъ завѣтными, какъ бы невозможными при знаніи развитомъ. У нихъ воля не состояла въ обратномъ отношеніи къ мысли. Разъ убѣжденные въ долги или необходимости поступить такъ или иначе, они не откладывали дѣла, не раздумывали при его совершеніи, не раскаивались по совершеніи. Опричникъ, полюбивъ купеческую жену, ласкалъ ее безъ боязни, а купецъ тоже безъ боязни умѣлъ отомстить за свою честь, "не дать свою вѣрную жену на поруганіе злому охульнику". Бояринъ Орша и Арсеній, хотя вызванные для воплощенія байроновскихъ идей, были люди твердые: тотъ крѣпко стоялъ за власть и честь отца, этотъ за свою независимость. Наконецъ, вслѣдствіе того же самаго, Лермонтовъ питаетъ такое расположеніе къ личностямъ простымъ, чуждымъ лицемѣрія и аффектаціи, и дѣтямъ, у которыхъ и быть не можетъ разлада между силами духа я стремленіями жизни, и не къ дѣтямъ, въ родѣ Максима Максимыча, сохранившимъ за собою естественную гармонію человѣка. Описавъ впечатлѣніе, произведенное на штабсъ-капитана видомъ съ Гудъ-Горы, Лермонтовъ прибавляетъ: "въ сердцахъ простыхъ чувство красоты и величія природы сильнѣе, живѣе во сто кратъ, чѣмъ въ насъ, восторженныхъ разкащикахъ на словахъ и бумагѣ". Печоринъ пріязненно сошелся съ докторомъ Вернеромъ не потому собственно, что докторъ уменъ и остроуменъ, а потому, что при этихъ качествахъ онъ не заразился обычными недостатками людей образованныхъ: онъ простъ въ обращеніи, во взглядѣ на жизнь, въ поступкахъ. О сочувствіи героевъ Лермонтова и самого Лермонтова къ природѣ, какъ вытекающемъ изъ того же источника, мы уже говорили въ первой статьѣ.
Вину такого жалкаго состоянія современныхъ людей Лермонтовъ приписываетъ цивилизаціи. Нельзя нисколько усомниться въ его понятіи объ этомъ предметѣ, которое свидѣтельствуется многими мѣстами его сочиненій. Такъ Арбенинъ, хотя и сильный человѣкъ, прижатъ къ землѣ нашимъ вѣкомъ на ряду съ другими; онъ изнемогъ подъ гнетомъ просвѣщенья: любить онъ не умѣлъ, а на мщенье не рѣшался, при всемъ хотѣніи мстить; смѣясь надъ своимъ слабоволіемъ, онъ горькою ироніей оканчиваетъ одинъ изъ своихъ монологовъ:
Такъ, вы образованномъ родился я народѣ:
Языкъ и золото -- вотъ нашъ кинжалъ и ядъ.
Одна изъ лирическихъ тирадъ въ Измаилъ-Беѣ указываетъ на безчестное обыкновеніе образованныхъ людей -- не отдавать своей души вмѣстѣ съ рукою. Дума оплакиваетъ наше поколѣніе за то, что оно бездѣйственно дряхлѣетъ подъ познанья и сомнѣнья, что оно изсушило умъ наукою безплодною. Стихотвореніе Поэтъ называетъ современныхъ пѣвцовъ осмѣянными пророками; ибо въ нашъ изнѣженный вѣкъ они утратили свое назначенье, промѣнявъ на золото ту власть, которой свѣтъ нѣкогда внималъ съ благоговѣніемъ: