Насъ тѣшутъ блестки и обманы;
Какъ ветхая краса, наше ветхій міръ привыкъ
Морщины прятать подъ румяны.
Такимъ образомъ просвѣщеніе является у Лермонтова бременемъ или игомъ, которое гнететъ насъ, изсушаетъ умъ, поражаетъ бездѣйствіемъ волю. Благодаря ему, ветшаетъ міръ; благодаря ему, мы, жалкіе, хотя и образованные, потомки предковъ почтенныхъ, хотя и необразованныхъ. Отъ него человѣкъ, по энергическому выраженію Гоголя, становится дрянью и тряпкой.
Настроеніе жизни, противъ котораго сильно негодуетъ Лермонтовъ, дѣйствительно заслуживаетъ негодованія людей здравомыслящихъ. Хотя жестоко поступать съ Грушницкимъ, Мери, княземъ Звѣздичемъ и другими имъ подобными такъ, какъ поступили съ ними герои нашего поэта, лишая ихъ спокойствія, чести и даже жизни: ибо эта жестокость есть своего рода неразуміе и несправедливость; но совершенно разумно и справедливо вооружаться всѣми законными способами противъ нравственной болѣзни во имя нравственной трезвости.
Если тревожное состояніе духа обязано своимъ происхожденіемъ извѣстнымъ историческимъ обстоятельствамъ и, какъ естественное, вполнѣ послѣдовательное явленіе доступно не только объясненію, но и оправданію; то при дальнѣйшемъ своемъ развитіи оно способно уклониться въ сторону, принять искаженный видъ, обратиться, по волѣ насъ самихъ, въ уродливость, и такимъ образомъ, не теряя возможности быть объяснимымъ, терять право на защиту и оправданіе. Человѣку не трудно извратить свою природу: умный не рѣдко отрекается отъ своего ума, больной считаетъ себя здоровымъ или находитъ удовольствіе въ ясно сознаваемой болѣзни. Многіе, чувствуя неловкость положенія, въ которое зашли они, нисколько не стараются изъ него выйдти: напротивъ, они укрѣпляются за нимъ силою привычки, получаютъ вкусъ къ фальшивому и неестественному, остаются добровольными мучениками безплоднаго существованія, ибо не только легко переносить эти мученія, но и пріятно ощущать въ нихъ какую-то неопредѣленную сладость. Иное дѣло -- внутреннія страданія людей, у которыхъ сила мысли и чувство нравственности дѣйствительно глубоки: здѣсь раскрывается героизмъ скорбя, вполнѣ истинный и сильный, и потому вполнѣ достойный общаго сочувствія. Иное же дѣло героизмъ, размѣненный на мелкую монету, который мы напускаемъ на себя, который становится потомъ предметомъ моды, окружаетъ насъ искусственною, нами самими созданною атмосферой. Зная ея заразительность, мы дышимъ ею охотно, вмѣсто того, чтобы выйдти на свѣжій воздухъ...
При такомъ искусственномъ, превратномъ настроеніи духа, при такой привычкѣ къ нездоровымъ элементамъ человѣческой жизни, важное не отличается болѣе отъ неважнаго, мечтательныя, воображеніемъ созданныя горести узаконяются наравнѣ съ дѣйствительными, и даже первымъ отдается преимущество предъ послѣдними. У человѣка есть все, что нужно для счастія, а онъ видитъ въ себѣ несчастнаго. Нося въ груди своей такъ называемую скорбь міра, онъ не замѣчаетъ вблизи себя дѣйствительной скорби и страданій. Ему трудно прожить и одинъ день, тяготящій его своимъ ровнымъ, давно извѣданнымъ теченіемъ, а другіе мужественно и съ самоотверженіемъ изживаютъ долгую жизнь лишеній, не представляющую имъ и надежды на облегченіе. Его боль, часто вычитанная изъ книгъ или заимствованная отъ другихъ примѣровъ, становится для него предметомъ психологическаго анализа, цѣлью сердечной привязанности. Въ этой свычкѣ съ тѣмъ, отъ чего слѣдовало бы отвыкать какъ можно скорѣе, играетъ немаловажную роль тщеславіе. Привычка такъ мыслить и чувствовать есть особый эпикуреизмъ, комфортъ въ родѣ мягкой мебели и прихотливаго обѣда. Тщеславный кокетничаетъ своею внутреннею настроенностію или вѣрнѣе разстроенностію, любуется ею, дѣлаетъ изъ нея парадъ. Само собою разумѣется, что подобному эпикурейцу не трудно попасть, съ теченіемъ времени, въ разрядъ дюжинныхъ Донъ-Жуановъ. Страдалецъ оканчиваетъ свой вѣкъ фатомъ.
Впрочемъ, это только смѣшная сторона дѣла, и потому еще менѣе важная. Но есть въ немъ сторона опасная, и слѣдовательно очень важная. Подъ опасностію надобно разумѣть искаженіе мысли и чувства и привычку къ искаженному состоянію умственно-нравственной природы человѣка.
Непосредственное чувство утрачено. И наслажденіе и страданіе совершаются посредственно, подъ надзоромъ мысли, при сознаніи, часто холодномъ, того, что проходитъ въ васъ именно въ то время, когда бы, кажется, анализъ вовсе не могъ имѣть мѣста, когда бы долженствовало въ насъ затихнуть всему, кромѣ живаго чувства бытія. Новѣйшій эпикуреизмъ, говоритъ Юліанъ Шмидтъ въ своемъ рѣзкомъ, хотя и основательномъ сужденіи о нѣкоторыхъ произведеніяхъ повѣствовательной французской поэзіи { Geschichte der französischen Literatur. }, вовсе не похожъ на эпикуреизмъ собственно такъ называемый. Въ самомъ разгарѣ страстей онъ умѣетъ сохранять воздержаніе и холодность; упоеніе чувствъ не мѣшаетъ ему разсуждать о томъ, какое впечатлѣніе произведетъ оно и на самого эпикурейца и на его ближнихъ. Онъ пріобрѣлъ легкую наклонность къ представленіямъ пламенной любви примѣшивать представленія мрачной смерти, осмѣивать и презирать чувство въ тотъ самый моментъ, когда оно достигло высочайшей степени сладости, ощущать мучительную пустоту въ сердцѣ при видимомъ избыткѣ наслажденія, жаждать безконечнаго удовлетворенія, которое не можетъ быть нашимъ удѣломъ. Онъ наслаждается своею грѣховностію, сознавая ее какъ грѣховность. Онъ удивительно любитъ разнообразное, хитрое смѣшеніе самыхъ утонченныхъ духовныхъ и чувственныхъ наслажденіи. Прелесть контраста, алчность къ перемѣнамъ увлекаетъ его до того, что онъ охотно выступаетъ изъ одной сферы ощущеній въ другую совершенно ей противоположную. Не достаетъ ему искренности, задушевности, полнодушнаго растворенія въ испытываемомъ чувствѣ, которое онъ какъ бы только-что терпитъ. Нѣтъ въ его страсти того самозабвенія, которымъ даже подкупается строгій судія, а которымъ смягчается проступокъ. Это особеннаго рода странный піетизмъ: чтобъ извѣдать сладость раскаянія, онъ намѣренно совершаетъ какое-нибудь преступленіе.
Тотъ же самый фактъ искаженія обнаруживается и въ области мысли. Пытливость ума, столь законная и благородная въ своемъ правильномъ возникновеніи и ходѣ, обращается въ праздную гимнастику, которая обезсиливаетъ духъ, созданный для дѣятельности, и дѣлаетъ его неспособнымъ къ исполненію долга. Широко распространенная образованность даетъ возможность даже и лѣнивымъ познакомиться съ духовными побужденіями. Чтеніе книгъ сообщаетъ намъ очень многое, безъ большаго для насъ труда. Мы узнаемъ желанія и чувствованія, которыхъ еще не могли имѣть. Эти чувствованія, преждевременно явившіяся, противопоставляются дальнѣйшему, дѣйствительному опыту жизни, какъ чистый идеалъ. Умъ утомляется прежде, чѣмъ онъ серіозно мыслилъ; сердце изнашивается прежде, чѣмъ найденъ порядочный предметъ для сердца. При первомъ столкновеніи съ дѣйствительностію, съ одной стороны идеалъ разлетается какъ мечтаніе, съ другой, долгое пребываніе въ атмосферѣ безплоднаго мышленія притупляетъ волю: ибо работа мысли сосредоточивалась не на положительномъ утвержденіи или отрицаніи, особенно не на утвержденіи необходимомъ для дѣйствованія, а на скитальчествѣ между разными сферами, на созерцаніи вопросовъ, преднамѣренно и добровольно поставленныхъ, на разборѣ основъ, на которыхъ должно утверждаться положеніе чего-либо. Медлительность, нерѣшительность умственная сообщаетъ и поведенію нерѣшительность, медленіе. Плодомъ такого провожденія времени оказывается постоянное стремленіе отрицать единственно ради отрицанія, сомнѣваться только изъ любви къ сомнѣнію!