То, что выработано вышесказанною умственною гимнастикой, облекается именемъ идеала, который ставится потомъ въ прямую противоположность съ жизнію. Состояніе, въ которомъ пребываетъ человѣкъ, достигшій подобнаго идеала, называется борьбою между жизнію и идеаломъ, дѣйствительностію и внутреннимъ стремленіемъ. Но такого разрыва между внутреннимъ и внѣшнимъ никто не осудитъ, если онъ истинный, а не мнимый. Бѣда въ томъ, что при созданіи идеала важную ролю играетъ нравственная незрѣлость мысли, безсильная видѣть истину міра и выработать подлинное на него воззрѣніе. Недовольство самимъ собою и другими, страданіе при отсутствіи согласія между искомымъ и даннымъ, часто происходитъ не отъ дѣйствительнаго нестроенія общества и всего свѣта, не отъ сомнѣнія въ истинѣ и прочности идеала, который противорѣчитъ и обществу и свѣту, а отъ противорѣчія между различными идеалами, замышляемыми и вымышляемыми идеалистомъ. Неясное настроеніе духа причиною тому, что исключительные случаи и патологическіе моменты собственной жизни человѣкъ возводитъ въ нѣчто общее, въ правило или законъ; оно причиною смѣшенія предѣловъ чистой мысли, постоянной и одинаковой для всѣхъ, и поэтическаго чувства, мгновенно-приходящаго и мгновенно-уходящаго; оно причиною, что капризныя требованія чувства цѣнятся на ряду съ законными тенденціями мысли. Отсюда убѣжденіе въ мнимомъ превосходствѣ мечтательнаго и идеальнаго надъ обыкновеннымъ разумомъ и силою вещей; отсюда попытка творить жизнь искусственную, которая, конечно, не удовлетворяетъ потребностямъ здороваго человѣка; отсюда гордая замашка задавать себѣ какъ можно болѣе проблемъ трудныхъ, многосложныхъ и часто нелѣпыхъ, и потомъ, при неумѣньи разрѣшить ихъ, ропотъ на землю и небо; отсюда же наконецъ еще болѣе высокомѣрная попытка окончательно рѣшить поставленные вопросы не помощію науки и опыта, а изліяніемъ субъективнаго чувства. При этихъ вопросахъ, имѣющихъ въ виду не менѣе какъ реформу общественную, или даже и всемірную, реформаторъ все приноситъ въ жертву своему личному взгляду -- и природу, и исторію. Исторія, говоритъ онъ, есть рядъ ошибокъ и заблужденій: мы начнемъ истинную, новѣйшую исторію, первая страница которой открывается нашею книгой или статьей. Природа, продолжаетъ онъ, не существуетъ независимо отъ человѣка: мы творимъ природу, смотря на нее, какъ намъ угодно, и дѣлая изъ нея, что намъ нужно. Въ такомъ видѣ преобразователи, конечно, имѣютъ все значеніе ихъ родоначальника Герострата.
Какъ ни печальны результаты вышеизложеннаго настроенія духа, несправедливо обвинять за нихъ, вмѣстѣ съ Лермонтовымъ, просвѣщеніе. Безъ сомнѣнія, онъ разумѣлъ подъ этимъ именемъ дурное, превратное направленіе образованія или неизбѣжныя невыгоды цивилизаціи развивающейся. На пути этого развитія, дѣйствительно есть моменты, когда возникаютъ искусственныя и неправильныя отношенія между людьми вмѣсто разумныхъ и естественныхъ, когда мыслящая личность чувствуетъ внутренній разладъ съ собою и со всѣмъ ее окружающимъ.
Въ такую эпоху являются и аффектація, и страсть къ эффектамъ, и лицемѣріе, и всѣ другіе, частію смѣшные, частію вредные наплывы, какъ необходимое почти зло каждаго развитія, ибо потеря природной, дѣтской наивности не вознаграждена еще пріобрѣтеніемъ наивности высшей, простоты мудрой. Но въ дальнѣйшемъ своемъ преуспѣяніи, просвѣщеніе гонитъ все ложное и злое. Контрастъ между тѣмъ, что есть, и тѣмъ, что должно быть, мало-по малу исчезаетъ. Высшая образованность согласуется съ благороднѣйшими наклонностями природы; въ жизни водворяется спокойствіе сознательное, трезвость духа; примиреніе, внутренняя гармонія становится удѣломъ человѣка. Хотя Лермонтовъ ничѣмъ не оговорилъ своихъ выходокъ противъ образованія, то-есть не обозначалъ, какое значеніе придаетъ онъ тому, что служитъ предметомъ его гнѣва или ироніи, но мы никакъ не можемъ себѣ представить, чтобы такой талантъ и такой умъ рѣшился серіозно вздыхать по грубой первобытности народа и дѣтской простотѣ человѣка, предпочитая эти качества всѣмъ общественнымъ успѣхамъ.
Но какимъ образомъ въ русскомъ обществѣ сформировалось подобное духовное настроеніе, противъ котораго сильно негодуетъ Лермонтовъ, и которымъ овладѣла русская литература, изобразивъ его въ типѣ слабовольнаго человѣка?
Если настроеніе это, какъ своего рода болѣзнь, приписывается Лермонтовымъ "гнету просвѣщенія", то разумѣется, что оно могло явиться только въ средѣ людей образованныхъ.
У насъ не было прямыхъ, непосредственныхъ причинъ, которыя въ нѣкоторыхъ сферахъ западной жизни вызывали то мимо идущее состояніе, которое объяснено выше. Мы познакомились съ нимъ большею частію не изъ собственнаго, а изъ чужаго опыта. Тѣмъ не менѣе переходная эпоха, съ ея главными отличіями, намъ очень извѣстна, и Лермонтовъ можетъ быть сравниваемъ съ Байрономъ, даже получить почетное названіе русскаго Байрона, не по одному обычаю старинныхъ нашихъ критиковъ, благодаря которымъ явились у насъ свои Гораціи, Малербы, Расины и Лафонтены. Сочиненія его, несмотря на значительный элементъ подражательности, служатъ вѣрнымъ отраженіемъ дѣйствительности. Другими словами: поэзія его подражательна въ томъ же смыслѣ, въ какомъ подражательна и образованность наша, и самая жизнь, о которыхъ нельзя же сказать, что онѣ призракъ, а не дѣйствительность. Поэзія Байрона и поэзія Лермонтова столько же однородны, сколько и искренни. Различіе между ними, равно какъ и различіе между двумя дѣйствительностями, которыя въ нихъ представлены, заключается не въ сущности, а въ объемѣ и степени. Различіе по объему состоитъ въ томъ, что у насъ гораздо менѣе, чѣмъ на Западѣ, то общество, болѣзни котораго раскрыты Лермонтовымъ; различіе по степени состоитъ въ томъ, что и самыя болѣзни слабѣе. Общество такихъ людей, какихъ мы видимъ въ Думѣ, не обвиваетъ даже цѣлаго общественнаго круга, а слагается изъ единицъ и десятковъ. Однакожъ эта малая доля имѣетъ полное право на вниманіе мыслящаго съ одной стороны, на поэтическое ея воспроизведеніе съ другой. Ибо тамъ и здѣсь главное дѣло не величина общественнаго круга, а его дѣйствительное существованіе, условленное разными причинами.
Мысль, сдѣлавшаяся какъ бы общимъ мѣстомъ, что мы живемъ заднимъ умомъ, конечно имѣетъ за себя много доказательствъ, въ разныхъ сферахъ жизни. Въ настоящемъ случаѣ достаточно и одной литературы, шедшей по слѣдамъ Запада, иногда горячо хватавшей то, что на Западѣ уже значительно остыло. Но въ награду за это позднее усвоеніе, усвоенное быстро у насъ распространяется, ибо мы свободны отъ тяжелаго процесса зарожденія и развитія, намъ ничего не стоитъ предметъ, долго тамъ вырабатывавшійся, и въ умственномъ стяжаніи чужаго мы не встрѣчаемъ никакихъ внутреннихъ противодѣйствій въ умахъ. Сильное сочувствіе, быстро возбужденное, способно у васъ также быстро достигать крайностей, часто спѣшныхъ, часто чудовищныхъ. При Пушкинѣ только-что начавшемъ художественно знакомить насъ съ Байрономъ, были уже "Москвичи въ Гарольдовомъ плащѣ". Въ какое-нибудь десятилѣтіе отъ появленія въ печати Героя нашего времени, Печоринъ низошелъ до Тамарина. И причина такого явленія не въ одномъ различіи авторскихъ талантовъ: ибо какой талантъ могъ бы воздвигнуть теперь Печорина? Силѣ быстро возбужденнаго сочувствія противополагается нерѣдко столь же быстрое паденіе увлеченія: являются новые предметы подражанія и манятъ насъ своею прелестію, заслоняя прелесть старыхъ.
Кромѣ спѣшнаго заимствованія, благодаря которому, можно сказать, мы растемъ не по днямъ, а по часамъ, есть и другая причина, почему у насъ такъ замѣтно ускоренное распространеніе заимствованнаго, такъ ощутительно выдаются его крайнія послѣдствія, вызывающія или серіозное противодѣйствіе, или смѣхъ сатирика. Эта причина -- неравномѣрность образованія не только въ разныхъ слояхъ общества, но и въ сферѣ одного и того же общественнаго слоя. Посмотрите на три поколѣнія семьи, представляемыя дѣдомъ, отцомъ и сыномъ. Вѣдь это часто не оттѣнки различія, а крайнее различіе, даже противоположность. Одинъ живетъ еще по старинѣ, другой совершенно разошелся съ стариною. Одинъ понимаетъ мнѣнія другаго, не раздѣляя ихъ нисколько; другой не только не раздѣляетъ мнѣній своего ближайшаго роднаго, но и не способенъ понять ихъ. На ряду съ людьми, достигшими послѣднихъ, современныхъ результатовъ науки, встрѣчаются люди, плохо знакомые или и вовсе незнакомые даже съ азбукой европейской науки.
Укажемъ же главнѣйшіе пункты соприкосновенія нашего съ Европою. Если мы не пережили того, что пережили другіе европейскіе народы, то мы, по крайней мѣрѣ, передумали пережитое ими и намъ переданное, особенно въ тѣхъ случаяхъ, когда находили у себя дома предметы подобные или тождественные тѣмъ, которые возбуждали ихъ сочувствіе или противодѣйствіе. Считаю излишнимъ говорить о вліяніи французскаго просвѣщенія и литературы, начавшемся у насъ въ царствованіе Елисаветы и сильно распространенномъ при Екатеринѣ II и въ первые годы царствованія Александра: это предметъ почтя общеизвѣстный. Достаточно припомнить, сколько высшій классъ нашего общества своимъ образованіемъ, путешествіями за границу и чтеніемъ французскихъ книгъ ознакомился съ тѣми понятіями, которыя выставлялись какъ знамя въ отрицаніи прежнихъ жизненныхъ основъ. Едва ли не такое же дѣйствіе производили русскіе переводы энциклопедистовъ, читанные классомъ среднимъ. Многіе изъ этихъ переводовъ, особенно сочиненій Вольтера, достигали нѣсколькихъ изданій: ясное свидѣтельство того, что они расходились въ публикѣ. Знакомство съ образомъ мыслей тогдашнихъ философовъ и преимущественно Вольтера доказывается и обрусѣвшимъ его именемъ (господинъ В о лтерь), и появленіемъ слова волтеріянець, какъ означающаго людей, запасшихся извѣстною доктриной. Мы вовсе не считаемъ выдумкой. что какой-нибудь уѣздный судья былъ не твердъ въ вѣрѣ и доходилъ своимъ умомъ до сотворенія міра. Пониманіе Городничаго, который съ именемъ "волтеріанцевъ" соединяетъ нѣчто противоположное авторитету, не только комично, но и взято съ натуры. Такъ какъ для него взяточничество изъ обычая и злоупотребленія обратилось въ правило, законъ, то ему, человѣку обычая и преданія, естественно думать, что напрасно "волтеріанцы"вооружаются противъ лихоимства, которое для него есть своего рода авторитетъ. Князь Щербатовъ, похваляя воспитаніе нашихъ предковъ "въ набожіи, хотя и дѣлавшее иныхъ суевѣрными, но влагавшее страхъ закона Божія, который утверждался въ сердцахъ ихъ ежедневною домашнею божественною службою," вмѣстѣ съ тѣмъ порицалъ новое явленіе, "упоеніе безразмыслительнымъ чтеніемъ новыхъ писателей." Онъ осуждалъ также "мораль, не утвержденную на твердомъ камени закона Божія, а основанную на ученіи новыхъ философовъ, и потому колебанію подверженную;" осуждалъ переводъ Мармонтелева Велизарія, "не полагающаго никакой разности между добродѣтелью язычниковъ и добродѣтелью христіянъ." Но однимъ изъ участниковъ въ переводѣ былъ авторъ комедіи О время! которая, какъ справедливо замѣтилъ князь Вяземскій, служитъ яснымъ указаніемъ господствовавшаго тогда направленія въ философической литературѣ. Другое лицо, свидѣтельствующее объ умственномъ состояніи своихъ современниковъ -- знаменитый историческій критикъ Болтинъ. Въ примѣчаніяхъ ко второму изданію Историческаго представленія о Рюрикѣ (сочиненіе императрицы Екатерины II), онъ жалуется на Русскихъ за то, что они оставили обычай предковъ, сохраняемый простолюдинами, начинать каждое дѣло молитвой; не только оставили, но и смѣются надъ нимъ, какъ надъ такимъ, который теперь не въ модѣ у французовъ. Изъ Чистосердечнаго признанія въ дѣлахъ и помышленіяхъ, фонъ Визина, видно, какъ мало тогдашній образованный міръ способенъ былъ къ тому, что князь Щербатовъ именовалъ "набожіемъ". Заплативъ самъ дань вѣку Посланіемъ къ слугамъ моимъ, Бригадиромъ и многими мѣстами другихъ сочиненій, авторъ Недоросля потомъ вооружился противъ него, признаваясь, что нынѣшніе философы хотя искореняютъ суевѣріе и предразсудки, но вмѣстѣ воротятъ съ корнемъ и добродѣтель.
Вмѣстѣ съ вліяніями чисто-отрицательными и недужными проникали къ нимъ проблески идей, открывающихъ будущее. Новыя идеи находили себѣ обильное разъясненіе во многихъ произведеніяхъ литературы, и переводныхъ, и оригинальныхъ -- въ нравственныхъ романахъ, въ родѣ Мармонтелева Велизарія, Новой Киропедіи и тому подобныхъ, въ лирическихъ стихотвореніяхъ, напримѣръ у Державина, и болѣе всего въ героическихъ трагедіяхъ, отъ Сумарокова до Княжнина, заключившаго свою драматическую дѣятельность Вадимомъ. Въ этомъ смыслѣ, важность литературнаго памятника опредѣлялась не столько его художественнымъ значеніемъ, сколько отношеніемъ къ пущенному въ оборотъ воззрѣнію: какая-нибудь трагедія Николева, Сорена, производила впечатлѣніе и пользовалась успѣхомъ наравнѣ съ другими.