Не остались безъ измѣненія и понятія о другихъ явленіяхъ государственнаго и общественнаго быта. Законодательныя мѣры избрали себѣ руководствомъ Духъ законовъ Монтескье. Система педагогическая, отъ схоластической рутины въ ученіи, отъ грубаго обращенія съ воспитанниками, перешла къ естественности и гуманности. Здѣсь начала, заимствованныя у Локка и Руссо, не только вошли въ инструкціи, но и обращены въ дѣло при устройствѣ воспитательныхъ и учебныхъ заведеній.
На ряду съ французскою философическою литературой, идетъ вліяніе мистицизма и масонства, которое, не довольствуясь исключительнымъ участіемъ мыслительной способности, обращалось къ внутреннему чувству и фантазіи. Задачею его было нравственное совершенство человѣка, какъ человѣка, освобожденіе его отъ всего внѣшняго и случайнаго, устроеніе его во всей красотѣ его собственной сущности. Плодомъ такого самосовершенствованія была дѣятельная любовь къ ближнимъ, которая стремилась удовлетворять матеріяльнымъ и духовнымъ ихъ нуждамъ, а изъ духовныхъ болѣе всего потребности просвѣщенія. Расходясь съ энциклопедизмомъ иногда до враждебныхъ отношеній, масонство тѣмъ не менѣе приходило во многомъ къ результатамъ тождественнымъ: отвлекая свое вниманіе отъ различія людей, относительно ихъ убѣжденій, состояній и пола, оно тѣмъ самымъ опредѣлительно полагало свободу совѣсти, общественное братство и семейную правомѣрность. Оно не становилось въ оппозицію ни церкви, ни государству; напротивъ, уважая постановленія того и другаго, осуждало всякое имъ противодѣйствіе: оно хотѣло только надѣлить человѣка тѣмъ, чего не могли ему даровать всѣ иныя корпораціи. Такъ какъ нужно было много благоразумія и твердости, чтобы держаться въ указанныхъ границахъ, то союзъ мало-по-малу терялъ свой прежній видъ и назначеніе, уклонялся въ сторону и изъ своей первоначальной сущности выраждался въ другую, чѣмъ справедливо заслуживалъ непріязненность правительственной власти и порицаніе своихъ благоразумныхъ членовъ. У насъ дѣятельность товарищества, открывшагося, какъ полагаютъ нѣкоторые, при Аннѣ Іоанновнѣ, хотя начатки его могли восходить и ранѣе, и закрытаго въ царствованіе Александра (1823), хотя существованіе его могло длиться и послѣ этого года, не приведена еще въ полную извѣстность. Она выказалась учрежденіемъ Дружескаго Общества, образованіемъ многихъ достойныхъ молодыхъ людей, заведеніемъ школъ, изданіемъ сатирическихъ и мистическихъ журналовъ, причемъ всегда имѣлось въ виду главнѣйшимъ образомъ очищеніе нравовъ, въ противоположность послабленію безнравственности, господствовавшему въ тѣхъ или другихъ общественныхъ кругахъ. Память о ней необразованнаго большинства сохранилась въ испорченномъ словѣ фармазонъ.
Не однимъ путемъ школьнаго и литературнаго образованія настраивались мы на европейскій ладъ: было у насъ и непосредственное сближеніе съ Европою, сближеніе массы, не отдѣльныхъ путешественниковъ, въ знаменитую войну съ Наполеономъ. Военное сословіе сосредоточило тогда въ себѣ все, что Россія имѣла болѣе образованнаго, отъ первыхъ поэтическихъ знаменитостей -- Жуковскаго и Батюшкова, и что, по чувству патріотизма стало подъ знамена противъ Наполеона. Передъ участниками въ этой борьбѣ совершились міровыя событія, пребываніе за границей короче познакомило ихъ съ жизнію заграничною въ разныхъ ея сферахъ. Это знакомство служило для нихъ особою школою, источникомъ сильнаго развитія, при помощи котораго яснѣе усматривается пустота неразвитаго существованія, пребывающаго на одномъ и томъ же мѣстѣ и враждебно смотрящаго за всякій успѣхъ. Изъ уясненнаго взгляда на вещи формируется въ послѣдствіи опредѣленное мнѣніе, которое при умноженіи капитала мысли становится мнѣніемъ общественнымъ, разумѣется, въ предѣлахъ общества образованнаго. Этимъ мнѣніемъ, какъ мѣркой, опредѣлялось относительное достоинство лицъ и предметовъ. Вновь явилось старое и новое поколѣніе, не въ томъ уже смыслѣ, въ какомъ при Петрѣ Русскіе, имъ выученные, противополагались до-петровской Руси, и не въ томъ, въ какомъ при Екатеринѣ II люди, вкусившіе отъ французской философической литературы, противополагались своимъ отсталымъ согражданамъ, а въ томъ, въ какомъ Чацкій не можетъ сойдтись съ Фамусовымъ, Тугоуховскимъ и Хлестовой. Это, съ одной стороны, остатки Екатеринина вѣка, съ другой -- новыя личности вѣка Александрова. Безъ новоевропейскихъ идей, усвоенныхъ нами въ непосредственномъ сближеніи съ Европою, нельзя объяснить значенія комедіи: Горе отъ ума, выраженнаго въ лицѣ Чацкаго, и И. В. Кирѣевскій совершенно правъ въ своемъ дѣленіи нашей литературы XIX вѣка на отдѣлы, положивъ началомъ втораго изъ нихъ -- 1812 годъ.
Съ двадцатыхъ годовъ начали появляться у насъ переводы Байрона {Родоначальникъ его типовъ, Рене, имѣлъ у насъ нѣсколько разныхъ переводовъ: 1803 г. (въ Москвѣ), 1805 г. (въ Псковѣ), 1806 г. (въ Петербургѣ).} прежде въ журналахъ, потомъ отдѣльными изданіями. Нѣкоторыя піесы его, помѣщенныя въ Вѣстникѣ Европы 1820 г., составили особую книжку, которую переводчикъ ихъ, Каченовскій, напечаталъ подъ названіемъ Выбора изъ сочиненій лорда Байрона (1821). Затѣмъ послѣдовали: Шильйонскій Узникъ, Жуковскаго (1822), Абидосская Невѣста, И. Козлова (1826), Паризина, Вердеревскаго (1827), и проч. Примѣры художественныхъ подражаній Байрону, разумѣется измѣненному сообразно особеннымъ принадлежностямъ подражателя, даны впервые Пушкинымъ: Кавказскій Плѣнникъ страдаетъ хилымъ разочарованіемъ, Алеко (въ Цыганахъ) слабодушнымъ отчужденіемъ отъ общественныхъ узъ, Онѣгинъ пресыщеніемъ жизнію и вслѣдствіе того скукою. По образцу Байрона и Пушкина выводились у насъ, болѣе или менѣе достойные въ поэтическомъ смыслѣ, герои переходной эпохи, съ разными оттѣнками. Въ Чернецѣ Коаіовъ мрачное и гордое отчаяніе гяура переложилъ на романтическую унылость. Замѣчательны, по своему отношенію къ дѣйствующимъ лицамъ Пушкина и Лермонтова, двѣ стихотворныя повѣсти Баратынскаго: Балъ и Цыганка (названная въ первомъ изданіи Наложницею). Герой первой изъ нихъ, Арсеній, носилъ на челѣ слѣды печальныхъ размышленій и мучительныхъ страстей"; подобно Ларѣ и Измаилъ-Бею, онъ "оставилъ родину, но чуждый предѣлъ, гдѣ онъ искалъ развлеченія, не исцѣлилъ его сердца, не разогналъ невольнаго мрака его души." Во второй повѣсти, Елецкой "находился подъ гнетомъ тяжкихъ и черныхъ мыслей"; онъ "впалъ въ заблужденія не столько сердцемъ, сколько умомъ", случай обыкновенный въ жизни слабовольныхъ натуръ, которыя, "давъ волю страстямъ, дали волю и уму", что еще хуже, по собственному приговору Елецкаго. Любопытно, что и у Пушкина и у Баратынскаго, какъ бы въ упрекъ и стыдъ мужскому слабоволію, проистекающему отъ преждевременной развитости, противопоставлены рѣшительность и сила женщины, сохраненныя ихъ непосредственностію или малымъ развитіемъ: какое различіе по этому предмету между Черкешенкой и плѣннымъ офицеромъ, Алеко и Земфирой, Ниной и Арсеніемъ, цыганкой Сарой и Елецкимъ! Если мы присоединимъ сюда повѣсти и разказы Подолинскаго: Борскій, Нищій, Дивъ и Пери, то будемъ имѣть на виду всѣ главнѣйшія литературныя произведенія, въ которыхъ, болѣе или менѣе сходственно, выступали черты героевъ Лермонтова. Между тѣмъ ни одно изъ этихъ лицъ, предшествовавшихъ Печорину, не производило такого рѣшительнаго впечатлѣнія, какъ Печоринъ. Причинъ этому слѣдуетъ искать, вопервыхъ, въ болѣе глубокомъ анализѣ, которому поэтъ подвергъ душевное состояніе героя нашего времени; вовторыхъ, въ самомъ однообразіи созданныхъ имъ лицъ, тогда какъ ни у самого Пушкина, ни у его послѣдователей не было исключительнаго пристрастія къ означенному типу: рядомъ съ нимъ существуютъ у нихъ и другіе типы, привлекающіе тоже вниманіе читателей; въ третьихъ, въ самой энергіи начертаннаго характера, на которомъ сосредоточена сила творческая, и по которой, какъ было уже замѣчено, Лермонтовъ можетъ быть справедливо сравниваемъ съ Байрономъ. У того и другаго вездѣ властвуетъ одна и та же фигура: ни сами поэты не выпускаютъ ея изъ виду, ни читатели не сводятъ съ нея глазъ. Все остальное служитъ ей обстановкой, приносится въ жертву, ради художественнаго ея возвышенія, какъ въ самой жизни героевъ все жертвовалось ихъ эгоистической силѣ. Лермонтовъ относится къ своему созданію такимъ же образомъ, какимъ Байронъ къ своимъ созданіямъ: оба истощили свою мысль и фантазію на любимый идеалъ, въ которомъ различали многое родственное ихъ духу.
Въ исторіи образованія той духовной настроенности, о которой мы разсуждаемъ, не должно быть пропущено участіе нѣмецкой философіи и нѣмецкой поэзіи. Еслибы знакомство съ первою было раціонально и прочно, тогда конечно и въ послѣдствіяхъ не оказалось бы шаткости, которая безсильна сдѣлаться точкой опоры и для мысли и дѣйствія. Но такъ какъ мы усвоивали ее (если только прилично здѣсь слово "усвоеніе") отрывками и урывками, учились въ ней, говоря словами Пушкина: "чему-нибудь и какъ нибудь", взяли голые выводы и положенія, не сознавая, откуда явились выводы и во что развиваются положенія, то итогъ нашей философской образованности вышелъ не только скуднымъ, но и чѣмъ то внѣшнимъ. Онъ только способенъ былъ увеличить капиталъ внутренняго колебанія. Подъ нѣмецкою поэзіей разумѣется здѣсь стремленіе нѣкоторыхъ поэтовъ нашихъ къ Гете, на котораго, при новыхъ началахъ эстетики, разработанной нѣмецкою философіею, смотрѣли какъ на одного изъ верховныхъ представителей чистаго искусства. Его міросозерцаніе отразилось и въ стихотвореніяхъ Баратынскаго, который впрочемъ пришелъ къ тому же воззрѣнію самобытно, и въ стихотвореніяхъ Тютчева, изданныхъ 1854 года и напомнившихъ собою прекрасную эпоху нашей поэзіи -- эпоху Пушкина. Многія лирическія піесы Баратынскаго, преимущественно элегіи, выражаютъ ясно предустановленность и вслѣдствіе того неизмѣняемость всего сущаго. Сборникъ же стихотвореній, получившихъ знаменательное названіе Сумерекъ, самимъ этимъ названіемъ, и еще болѣе содержаніемъ, даетъ знать о сумрачномъ состояніи духа поэта. Неумѣніе или невозможность совладѣть съ тѣмъ, что даетъ намъ съ одной стороны опытъ жизни, весьма часто печальный, а съ другой -- мысль, I думающая надъ опытомъ, породила элегіи самаго темнаго цвѣта, дышащія такою безнадежностью и отчаяніемъ, такою утратою вѣры въ какой-либо идеалъ, которыя ни въ чемъ не уступаютъ скорби Арбенина, Измаилъ-Бея и Демона. У Тютчева воззрѣніе Гете обнаруживается глубокимъ сочувствіемъ къ природѣ, въ ея явленіяхъ и сущности. Характеристика же духовнаго состоянія эпохи представлена имъ коротко, но мѣтко, въ небольшомъ стихотвореніи: Нашъ вѣкъ. Оно начинается слѣдующими словами:
Не плоть, а духи растлился въ наши дни,
И человѣкъ отчаянно тоскуетъ;
Онъ къ свѣту рвется изъ ночной тѣни
И, свѣтъ обрѣтши, ропщетъ и бунтуетъ, и пр.
Точно такое состояніе только въ другой сферѣ жизни, символически изображено въ Парусѣ, который счастія не ищетъ, и не отъ счастія бѣжитъ, который проситъ бури, какъ будто въ буряхъ есть покой, ему желанный и имъ искомый.