Увлеченіе байронизмомъ смѣнилось увлеченіемъ такъ называемою школою французскихъ романтиковъ, въ лицѣ ихъ главнаго представителя В. Гюго и его послѣдователей -- Дюма, Женена, Сю, Бальзака. Послѣдній особенно нравился и оказалъ дѣйствіе своимъ психологическимъ анализомъ жизни и характеровъ. Обычай его не оставлять неизвѣданными даже малѣйшихъ душевныхъ движеній, проникать въ самые сокровенные изгибы сердца, не довольствоваться простымъ началомъ и концомъ, но отыскивать начала началъ, разсматривать концы концовъ, положили и въ нашей беллетристикѣ основу психологическому ея направленію, при которомъ интрига романовъ и повѣстей, какъ дѣло второстепенное, подчиняется анализу страстей и характеровъ -- предмету главной важности. Такимъ образомъ чтеніе повѣствовательныхъ поэтическихъ произведеній, бывшее легкимъ развлеченіемъ, занятіемъ досуга, обратилось въ трудъ, своего рода головоломное упражненіе. Мы получили вкусъ къ разказамъ, гдѣ исторія смѣшана съ разсужденіемъ, тонкимъ развитіемъ тончайшихъ ощущеній. Намъ нравилась эта внутренняя анатомія, какъ матеріалъ и орудіе для нашей пытливости
Слово романтикъ, которымъ означался поэтъ, отрѣшившійся отъ академическихъ правилъ, признававшій законность не однихъ ложно классическихъ французскихъ формъ, съ любовью обращавшійся къ среднимъ вѣкамъ, то слово, которое относилось и къ В. Гюго и къ Пушкину, приняло въ послѣдствіи иной смыслъ: оно стало означать реакціонера, то-есть человѣка, желающаго не только возвратиться къ прошлому (не изъ однихъ поэтическихъ видовъ), но и реставрировать прошлое въ противодѣйствіе настоящему и изъ непріязни къ будущимъ успѣхамъ.
Позднѣе перешло къ намъ общественное направленіе поэтической дѣятельности, чрезъ посредство романовъ Жоржъ-Санда. Большая часть этихъ романовъ была, какъ извѣстно, только особенною формой для выраженія идей той доктрины, съ которою мы знакомились и по другимъ источникамъ и въ другихъ формахъ, независимо отъ романовъ Жоржъ-Санда.
Этимъ оканчиваемъ мы обзоръ главнѣйшихъ моментовъ нашего умственнаго движенія. Мы разсмотрѣли эти моменты кратко, на сколько они касаются означеннаго настроенія: полнѣйшее изображеніе ихъ принадлежитъ исторіи отечественнаго просвѣщенія. Моменты эти были вмѣстѣ моментами нашихъ заимствованій у Европы: ими наше общество примыкаетъ ко всѣмъ другимъ образованнымъ европейскимъ обществамъ. Но по особымъ историческимъ причинамъ мы брали готовое, разработанное другими, вслѣдствіе чего и не могли ни такъ привязаться къ нему, ни такъ сильно укрѣпить его въ своемъ умственномъ достояніи. Кромѣ того, предметы подражанія довольно спѣшно смѣнялись одни другими, отчего большая часть ихъ ложилась въ нашемъ сознаніи рыхлою насыпью, а не твердо-убитою плотиной, и мы дорожили ими скорѣе какъ фактомъ развитія, чѣмъ какъ основой для образа мыслей и дѣйствій. Наконецъ,-- и это почти самое важное,-- всѣ эти свѣдѣнія, обогатившія насъ въ теченіе различныхъ моментовъ нашего образованія, не были въ надлежащемъ оборотѣ дѣятельной жизни, иногда потому, что оказались недостаточными, скудными для практическаго приложенія, иногда потому, что не было приготовлено почвы для собранныхъ сѣменъ, иногда наконецъ потому, что покушеніе къ дѣятельности поражалось въ самомъ его началѣ, осуждалось на бездѣйствіе. Рядомъ съ сомнѣніемъ въ успѣхѣ, которое испытываетъ постоянно личность не твердая въ понятіяхъ и опытности, не увѣренная въ самой себѣ, являлось и препятствіе внѣшнее, налагавшее свое veto на тѣ или другія попытки и пробы. Сколько причинъ для колебанія мысли, для ослабленія чувства, для пассивности воли, не имѣвшей случаевъ искуситься въ опредѣленныхъ, рѣшительныхъ проявленіяхъ!
Но типъ Героя нашего времени не былъ бы совершенно полнымъ и живымъ, еслибъ онъ, входя въ кругъ общеевропейскаго настроенія русскаго образованнаго общества, не представлялъ никакихъ особенностей послѣдняго. Національныя черты замѣтили мы въ самомъ началѣ первой статьи нашей,-- необходимый элементъ при опредѣленіи поэтическаго образа. Къ обстоятельствамъ, общимъ для насъ вмѣстѣ съ другими Европейцами, присоединяются обстоятельства наши собственныя, такъ сказать домашнія, имѣвшія мѣсто въ извѣстный періодъ времени.
Въ средѣ духовной атмосферы, которая отличается напряженіемъ мысли и ослабленіемъ воли, пытливостію ума и недостаткомъ энергіи, нужной для дѣятельности, являются иногда люди исключительные, не въ примѣръ большинству. Ихъ также коснулась зараза времени; въ натурѣ ихъ также совершилось раздвоеніе, по которому одна ея половина живетъ въ полномъ смыслѣ этого слова, а другая мыслитъ и судитъ; ихъ также разумѣла Дума, оплакивая пустоту и мракъ современнаго поколѣнія: однакожъ, по особеннымъ дарамъ природы, они возвышаются надъ общимъ уровнемъ, и не могутъ помириться съ окружающимъ ихъ міромъ. Къ числу такихъ людей относятся герои Лермонтова, преимущественно Печоринъ.
Печоринъ сознаетъ въ себѣ эту врожденную мощь. Вопросы о самомъ себѣ, о цѣли своей жизни нерѣдко выступаютъ передъ нимъ, особенно въ тѣ минуты, когда онъ видитъ чудное, фаталистичестое сплетеніе судьбы своей съ судьбою другихъ: "Пробѣгаю въ памяти все мое прошедшее, и спрашиваю себя невольно: зачѣмъ я жилъ? для какой цѣли я родился?... А вѣрно она существовала и, вѣрно, было мнѣ назначеніе высокое, потому что я чувствую въ душѣ моей силы необъятныя. Ужь не назначенъ ли я судьбою въ сочинители мѣщанскихъ трагедій и семейныхъ романовъ, или въ сотрудники повѣстей, напримѣръ, для Библіотеки для чтенія?... Почему знать? Мало ли людей, начиная жизнь, думаютъ кончить ее какъ Александръ Великій, или лордъ Байронъ, а между тѣмъ цѣлый вѣкъ остаются титулярными совѣтниками! Геній, прикованный къ чиновническому столу, долженъ умереть, или сойдти съ ума, точно такъ же, какъ человѣкъ съ могучимъ тѣлосложеніемъ, при сидячей жизни и скромномъ поведеніи, умираетъ отъ апоплексическаго удара."
Вотъ какъ смотрѣлъ на себя Печоринъ! Онъ различалъ въ себѣ человѣка съ могучею организаціей, существо геніальное, изъ разряда Байроновъ или Александровъ Великихъ, съ высокимъ назначеніемъ на землѣ. Отчего же цѣль не достигнута, потокъ жизни проложилъ себѣ дорогу не соотвѣтственно назначенію? Могутъ быть тому разныя причины. Въ одномъ мѣстѣ Печоринъ беретъ всю отвѣтственность на себя: "Я не угадалъ назначенія, я увлекся приманками страстей пустыхъ и неблагородныхъ; изъ горнила ихъ я вышелъ твердъ и холоденъ какъ желѣзо, но утратилъ навѣки пылъ благородныхъ стремленій -- лучшій цвѣтъ жизни. "Но въ другихъ мѣстахъ, напротивъ, онъ отклоняетъ отъ себя вину, и такимъ образомъ ставитъ въ затрудненіе читателя, который желалъ бы объяснить себѣ настоящій источникъ его дѣйствій.
Человѣкъ, одаренный мужественными способностями, одаренъ съ тѣмъ вмѣстѣ и могущественною жаждою дѣятельности. Дѣятельность должна служить необходимымъ и сраженіемъ его силы, которая находитъ въ себѣ двоякое побужденіе, и природный инстинктъ, вызывающій ее наружу, и образованное понятіе объ ея употребленіи, запрещающее ей сидѣть, сложа руки. Что жь, если по какимъ-либо условіямъ, время не благопріятствуетъ развитію всего сильнаго и геніальнаго? если оно осуждаетъ или на бездѣйствіе, или на пустоту дѣятельности? Нѣтъ поприща, гдѣ бы оказалась возможность развернуться и прилично, и широко; не есть много преградъ къ развитію. Душа, оскорбленная такимъ порядкомъ дѣлъ, испытываетъ тягостное противорѣчіе не только между идеаломъ и дѣйствительностью вообще, но между идеаломъ и ближайшею средою. Сила, не находя исхода, пробиваетъ себѣ другой путь. Желая заявить себя, она истощается на что-нибудь, часто на пустое и недоброе. Печоринъ похищаетъ и бросаетъ Бэлу, оскорбляетъ Мери, терзаетъ Вѣру, убиваетъ Грушницкаго. Опыты его дѣятельности -- рядъ самыхъ непріятныхъ столкновеній съ ближними: она истощается въ волокитствѣ, въ преслѣдованіи такихъ ничтожныхъ личностей какъ Грушницкій или князь Звѣздичъ, въ обидномъ обращеніи съ такими добрыми личностями, какъ Максимъ Максимычъ. Вся его забота проходитъ въ томъ, чтобы выказать свое превосходство. Затѣмъ онъ уединяется въ высокомѣрный эгоизмъ, это свойственное пристанище сердца, презирающаго свѣтъ, подобно тому, какъ хищное животное, утоливъ стремленіе къ хищничеству, скрывается въ своей берлогѣ {См. статью Рене Тальяндье: Poёtes et Romanciers de la Russie, въ Revues des deux mondes (1855, февраль, книжка первая).}.
Вооружаясь противъ "гнета просвѣщенія", которое будто бы сдѣлало насъ ничтожными, слабовольными лицемѣрами, сами герои Лермонтова страдаютъ полуобразованіемъ. Въ нихъ легко разсмотрѣть циливизованное варварство. Не по одной антипатіи къ поверхностному европеизму, Лермонтовъ обращается къ Горцамъ и Россіи XVI вѣка. Здѣсь дѣйствовало извѣстное внутреннее сочувствіе: с'est son faible, можно сказать о немъ. Идеалы, имъ выведенные, даже изъ среды европейской, дики, неистовы; деспотичный Арбенинъ, Печоринъ, Радинъ, поставленные рядомъ съ героями Байрона, должны завидовать ихъ гуманности и разумности дѣйствій. Арбенинъ любитъ Нину, но какъ онъ мститъ ей? хуже Отелло, Вѣра не столько предметъ истинной страсти Печорина, сколько игрушка его тиранніи и чувственности. Когда онъ, уморивъ коня въ поѣздкѣ къ Вѣрѣ, заплакалъ какъ ребенокъ, то были не слезы сердечной привязанности, а скорѣе слезы досады, бѣснующейся за неудачу прихоти. Тиранническія, роковыя наклонности нисколько не возвышаютъ его ни надъ жителемъ нашей старины, бояриномъ Оршей, ни надъ жителемъ Кавказскихъ горъ, Хаджи Абрекомъ. Неужели думалъ Лермонтовъ реставрировать хилыхъ своихъ современниковъ, освободить ихъ изъ-подъ гнета мирной цивилизаціи посредствомъ подобныхъ идеаловъ? Шиллеръ, въ разсужденіи о наивной и сентиментальной поэзіи, запрещаетъ идиллику обращаться назадъ, къ дѣтству, чтобы не покупать себѣ желаннаго покоя цѣною драгоцѣннѣйшихъ пріобрѣтеній ума; человѣка, не могущаго воротиться болѣе въ Аркадію, предписываетъ онъ вести въ элизіумъ. Неужели этотъ элизіумъ въ эпохѣ Іоанна IV или на вершинахъ Кавказа? Такова ли profession de foi нашего поэта? и въ этомъ ли смыслѣ надобно понимать его стихотвореніе: "Нѣтъ, я не Байронъ, я другой "? Было бы странно и жалко убѣдиться въ такомъ взглядѣ на общество, хотя лица, съ которыми мы познакомились, своимъ образомъ мыслей и дѣйствій заставляютъ видѣть въ себѣ адептовъ этой, а не иной "общественной философіи".