Отсюда прямой переходъ къ нравственному значенію героевъ Лермонтова. Объяснить возможность того или другаго образа дѣйствій не значитъ еще вполнѣ съ нимъ расквитаться: слѣдуетъ опредѣлить его законность или противозаконность. Различныя вліянія раскрываютъ передъ нами причины, почему такой-то человѣкъ вышелъ тѣмъ, а не инымъ лицомъ; онѣ могутъ даже въ извѣстной мѣрѣ оправдывать его, если онъ выказалъ себя дурною личностью: но это только обстоятельства. облегчающія виновность, а не оправдывающія ее, circonstances atténuantes, какъ говорятъ французы, не болѣе преступный характеръ, уклонившійся при такихъ обстоятельствахъ отъ нравственнаго начала, заставляетъ смотрѣть на себя снисходительнѣе: самое хе начало остается непреклоннымъ.
Если нельзя было герою извѣстна о времени дѣйствовать такъ, какъ бы ему хотѣлось, даже (допустимъ и это) какъ бы слѣдовало по его понятіямъ; то все-таки совѣсти каждаго неизбѣжно представляется вопросъ: должно ли было дѣйствовать ему такъ, какъ онъ дѣйствовалъ? Кто имѣетъ право,-- и себѣ допустить, и другимъ позволить,-- посвятить жизнь мщенію за безсиліе, на которое онъ обрекается современною обстановкой жизни? Кто имѣетъ право, удовлетворивъ чувству мщенія, утѣшаться имъ, какъ будто въ этомъ удовлетвореніи единственный долгъ человѣка и гражданина, а въ этомъ горькомъ утѣшеніи единственная награда за подвигъ мстителя? И кому же мстить? тѣмъ, которые нисколько не участвовали въ печальной жизненной обстановкѣ? Въ жизни много путей, въ обществѣ много обителей, гдѣ можно найдти честный пріютъ и серіозную цѣль: ибо честь и серіозность измѣряются не обширнымъ кругомъ служенія, не внѣшнимъ его блескомъ, а отношеніемъ ихъ къ долгу. Кто, помышляя о своихъ высокихъ силахъ, пренебрегаетъ или скучаетъ бременемъ невысокихъ обязанностей, въ душѣ того очень много высокомѣрія и нисколько нѣтъ истинной любви къ общему благу. Онъ -- аристократическій бѣлоручка, бѣгающій черной работы и брезгающій чернорабочими. Его протестъ вытекаетъ не изъ безкорыстной преданности правдѣ: его протестъ -- гнѣвный голосъ самолюбія, раздраженнаго неудачею гордыхъ покушеній, заносчивыхъ притязаній. Въ томъ случаѣ, когда архитекторъ лишенъ возможности воздвигать новое зданіе по своему замыслу, пусть онъ будетъ простымъ каменьщикомъ: пусть готовитъ камни для будущаго зданія, или расчищаетъ мусоръ въ зданіи разрушенномъ. Поденщикъ, дѣлающій свое дѣло, почтеннѣе генія, ничего недѣлающаго или, что еще хуже, дѣлающаго ничего. Искреннія заботы о собственномъ и общественномъ совершенствованіи неминуемо связаны съ готовностію на жертвы. Къ жертвамъ, самозабвенію, разумному примиренію неспособны герои Лермонтова. Они или пассивны и праздны, или тревожны и разрушительны. Имъ нравится возбужденіе единственно ради возбужденія. Ихъ дѣятельность безъ всякаго содержанія. Они руководствуются не идеей долга и созиданія, а инстинктомъ хищничества и нестроенія. Это -- элементъ противообщественный, враждебный самому принципу общества, своего рода Аттиды, то истребляющіе, то скучающіе. Аристотелево опредѣленіе человѣка, какъ существа, назначеннаго жить въ связи, обществѣ, имъ не къ лицу; они оправдываютъ опредѣленіе Гоббеса, который въ человѣкѣ видѣлъ природнаго врага каждому человѣку.
Мы не знаемъ, какова именно нравственная точка зрѣнія самого автора на личности, имъ созданныя; однакожь не можемъ не замѣтить, что эти личности выставляютъ себя съ красивой стороны и часто любуются собою. Повѣсть ихъ жизни -- болѣе ея апологія, гораздо менѣе ея осужденіе. Не можемъ также не замѣтить, что въ отношеніи къ нимъ Лермонтова легко различить сочувствіе, и не легко отыскать антипатію. Онъ не смотритъ на нихъ иронически, говоря: "Вотъ жалкій герой нашего времени, вольнаго слабоволіемъ и бездѣйствіемъ, самъ зараженный тѣми же болѣзнями!" или: "Вотъ чѣмъ въ наше время сильный человѣкъ принужденъ заявлять свою силу!" Нѣтъ, Печоринъ, Арбенинъ, Радинъ, поставлены имъ на значительно-высокія подмостки, окружены обаяніемъ, могущимъ привлекать къ нимъ сердца многихъ, преимущественно молодыхъ людей. Они кокетничаютъ своею силой, выставляютъ ее на показъ, дѣлаютъ изъ нея парадъ. Къ нимъ какъ нельзя лучше идутъ слова, сказанныя объ Адольфѣ Бенжаменъ-Констаномъ, который, по предположенію нѣкоторыхъ, изобразилъ въ вымышленномъ героѣ дурныя черты своего характера, тщеславіе и измѣнчивость, но который съ тѣмъ вмѣстѣ произнесъ имъ правдивый упрекъ:
Я ненавижу фатство ума, который думаетъ оправдать то, что онъ объясняетъ; ненавижу тщеславіе, которое занимается само собою, размазывая учиненное имъ зло; хочетъ возбудить къ себѣ сожалѣніе, описывая себя, и, носясь невредимо надъ развалинами, анализируетъ себя вмѣсто того, чтобы каяться. Ненавижу слабость, которая всегда обвиняетъ другихъ въ своемъ безсиліи, не замѣчая, что причина зла не внѣ ея, а въ ней самой. Адольфъ за свой характеръ наказанъ своимъ же характеромъ; наказанъ потому, что не слѣдовалъ ни по одному постоянному пути, не выбралъ ни одного полезнаго поприща, истощалъ свои способности безъ всякаго направленія и силы: направленіемъ служилъ ему капризъ, силою раздраженіе. Обстоятельства очень мало значатъ, все дѣло въ характерѣ. Напрасно разстаются съ людьми и предметомъ, нельзя разстаться съ самимъ собою. Можно измѣнить положеніе, но въ каждое новое положеніе такой человѣкъ вноситъ муку, отъ которой желалъ бы онъ освободиться; перемѣна мѣста не исправляетъ его, она прибавляетъ только къ сожалѣніямъ угрызенія совѣсти, къ ошибкамъ -- страданія.
Въ тонѣ разказа Печорина, въ способѣ веденія интрига, даже въ языкѣ и слогѣ ясно видишь отпечатокъ блеска и тщеславія. Здѣсь Лермонтовъ подражалъ пріемамъ французскихъ романовъ, какъ въ главныхъ свойствахъ характера подражалъ онъ Байрону. По складу своему, по внѣшнему, такъ сказать, покрою Герой нашего времени, съ своимъ докторомъ Вернеромъ, напоминаетъ скорѣе La Co nfession d'un Enfant du siècle, гдѣ также есть докторъ, чѣмъ такъ называемыя романтическія поэмы Байрона.
Не одинъ Бенжаменъ-Констанъ, но и Шатобріанъ, жалѣлъ о тревогѣ своего героя (Рене), проводившаго жизнь въ безплодныхъ мечтаніяхъ, а не въ плодовитой дѣятельности. Историки литературы, напримѣръ Гервинусъ и Ю. Шмидтъ, также порицаютъ высокомѣрныя притязанія, геніальничанье людей, подобныхъ тѣмъ, о которыхъ мы говорили. Въ болѣе зрѣломъ возрастѣ, при болѣе трезвомъ взглядѣ на жизнь и дѣятельность, и при болѣе серіозномъ направленіи того и другаго, ложный героизмъ не обманываетъ болѣе: чувствуется настоятельная потребность героизма истиннаго. Въ наше время, герою не нашего времени, печальнаго и потому еще, что оно производило такихъ героевъ, мы въ правѣ сказать то же самое, что миссіонеръ и Шактасъ, слушавшіе повѣсть Рене, сказали ему въ заключеніе разказа.
Ничто въ этой исторіи не заслуживаетъ сожалѣнія. Я вижу юношу, упрямо преданнаго химерамъ, которому ничто не нравится и который освобождается отъ бремени общественнаго служенія, чтобы предаться безполезнымъ мечтаніямъ. Человѣкъ, презирающій міръ, не есть еще человѣкъ великій. Ненависть къ людямъ и жизни происходитъ отъ недостатка дальновидности, отъ узкаго кругозора. Расширьте горизонтъ вашъ, и вы убѣдитесь, что всѣ несчастія, на которыя вы сѣтуете, чистая ничтожность... Что дѣлаете вы здѣсь въ глубинѣ лѣсовъ, влача безполезно дни и пренебрегая всякою обязанностію?.. Высокомѣрный юноша, думавшій, что человѣкъ можетъ довольствоваться только самимъ собою! Уединеніе усугубляетъ душевныя силы и въ то же время отнимаетъ у нихъ предметы дѣятельности. У кого есть силы, тотъ долженъ посвятить ихъ на служеніе ближнимъ; оставляя ихъ безплодными, онъ въ то же время чувствуетъ тайную нищету, и рано или поздно небо ниспошлетъ ему страшное наказаніе.
Миссиссипи, еще въ началѣ своего истока, жаловалась на то, что она только прозрачный ручеекъ. Она требовала снѣговъ у горъ, водъ у потоковъ, дождей у бурь, и вотъ она выступаетъ изъ береговъ своихъ и затопляетъ прекрасные берега свои. Надменный ручей восхищается своею силою; но какъ только увидѣлъ, что на пути его все исчезаетъ, что онъ одиноко течетъ въ пустынѣ, что волны его постоянно возмущены, онъ пожалѣть о скромномъ руслѣ, изрытомъ для него природою, о птицахъ, цвѣтахъ, деревьяхъ и ручьяхъ, бывшихъ нѣкогда скромными спутниками его мирнаго теченія.
Въ заключеніи статьи нашей, имѣвшей предметомъ не всесторонне изслѣдовать поэтическую дѣятельность Лермонтова, а только разсмотрѣть значеніе того идеала, который является во всѣхъ его произведеніяхъ, сообщая имъ слабый характеръ, считаемъ не безполезнымъ представить ея содержаніе въ краткихъ положеніяхъ:
Любимый герой вашего поэта, подъ разными именами выведенный въ повѣствовательныхъ и драматическихъ піесахъ, есть и сущности одно и то же лице. Въ томъ же видѣ выступаютъ черты этого лица и въ лирическихъ стихотвореніяхъ.