Измайлов, какъ баснописецъ.-- Точки зрѣнія, съ которыхъ надобно разсматривать его басни.-- Различные виды басни, въ ея историческомъ развитіи.-- Къ какому виду принадлежатъ басни Измайлова?-- Національный элементъ ихъ.-- Отношеніе ихъ къ современности.-- Литературное ихъ значеніе.-- Заключеніе.
Предпріятіе Смирдина уже приноситъ многозначительную пользу. Доступное, по дешевизнѣ своей, каждому занимающемуся русской литературой, "Полное собраніе сочиненій отечественныхъ авторовъ" даетъ возможность непосредственно познакомиться съ ними, познакомиться чрезъ нихъ самихъ, а не чрезъ коротенькія извѣстія сокращенныхъ исторій литературы. Выйдя изъ сознательнаго желанія удовлетворить читателей, которые стремятся къ основательному изученію словесныхъ памятниковъ, оно вмѣстѣ съ этимъ представляетъ средство и критикѣ заняться своимъ дѣломъ. Въ наше время сильно возчувствована, принята къ сердцу необходимость полнаго, всесторонняго обзора отечественной словесности: изданіе Смирдина облегчаетъ трудъ обзора, соединяя въ одно цѣлое разсѣянныя по разнымъ мѣстамъ произведенія писателей и назначая собранію самую умѣренную цѣну.
Но всесторонняя и полная оцѣнка отечественныхъ авторовъ можетъ быть только плодомъ соединенныхъ усилій, а не работой одного. Если изученіе родного слова и родной литературы есть обязанность каждаго изъ насъ, то опредѣленіе заслугъ, оказанныхъ тому и другому нашими писателями, есть дѣло общее. Пусть тотъ, кто чувствуетъ себя способнымъ, возьметъ на свою долю опредѣлить литературную дѣятельность или даже какой-нибудь отдѣлъ дѣятельности писателя, наиболѣе имъ изученнаго; другіе займутся другими, и такимъ образомъ изъ отдѣльныхъ вкладовъ составится богатая сумма. Безъ этого и до этого напрасны будутъ всѣ попытки написать достойную исторію русской словесности.
Вмѣнивъ себѣ въ обязанность представлять читателямъ нашимъ добросовѣстные разборы сочиненій отечественныхъ авторовъ, но мѣрѣ ихъ изданія г. Смирдинымъ, мы на сей разъ выбираемъ "Измайлова". Не все, что имъ написано, будетъ предметомъ настоящей статьи. Мы ограничиваемся только однимъ отдѣломъ его литературной дѣятельности -- именно баснями, увлекаясь преданіемъ, которое съ именемъ Измайлова соединило имя и баснописца, и поставило его, не по достоинству, а по хронологическому счету, рядомъ съ Крыловымъ, четвертымъ творцомъ басень.
Чтобы оцѣнить безпристрастно и подробно значеніе басень Измайлова, надобно указать тѣ точки зрѣнія, съ которыхъ должно смотрѣть на басню. Въ ней, какъ и во всякомъ поэтическомъ родѣ, слѣдуетъ различать свойства общія отъ свойствъ особенныхъ, частныхъ. Первыя необходимо обязана имѣть каждая басня, если только она принадлежитъ къ достойнымъ, изящнымъ явленіямъ своего рода; вторыя, которыми эстетическое достоинство связывается съ жизнію, состоятъ въ національности и современности. Каковы басни Измайлова въ этомъ и другомъ отношеніи?... Вотъ тѣ точки зрѣнія, съ которыхъ мы станемъ ихъ разсматривать въ нашей статьѣ.
Рѣшеніе перваго вопроса, т. е. каковы басни Измайлова какъ басни вообще, безъ отношенія ихъ къ народности и современности, можетъ быть совершено двумя путями -- теоретическимъ и историческимъ. Но время безусловныхъ теорій, которыя строились изъ идеи, прошло невозвратно. Теперь единственно-возможна и единственно-полезна одна только теорія -- та, которая выводится Изъ послѣдовательнаго развитія предмета. Она есть результатъ того, что прожито предметомъ, и потому всѣ теоретическія постройки или измѣняются, или по-крайней-мѣрѣ расширяются съ распространеніемъ жизни. Смѣшно теоріей назначить границы исторіи, тогдакакъ исторія должна вести за собою теорію. Самые тонкіе умы нерѣдко ошибались въ своихъ заключеніяхъ, когда не имѣли возможности принять къ свѣдѣнію всѣхъ историческихъ указаній. Системы, ими построенныя, оказались односторонними, неполными. Что сдѣлалъ Вильгельмъ Гумбольдтъ, изложивъ свойства эпической поэзіи по Иліадѣ и Одиссеѣ? написалъ такую теорію, подъ которую не подходитъ ни скандинавскій, ни финскій эпосъ. Что сдѣлалъ Лессингъ, показавъ сущность басни но византійскимъ сборникамъ греческихъ басень и по Федру? написалъ такую теорію, подъ которую не подходятъ ни басни Бабрія, ни басни Крылова. И потому, не лучше ли держаться пути болѣе естественнаго, начать съ того, безъ чего не можетъ быть никакихъ выводовъ -- съ исторіи? Такъ мы и сдѣлаемъ: мы покажемъ различные виды, которые принимала басня въ своемъ развитіи, и опредѣлимъ мѣсто, которое занимаютъ между ними басни Измайлова.
У грековъ, равно какъ и у всѣхъ исторически намъ извѣстныхъ народовъ, басня, въ первыхъ образцахъ своихъ, всегда присоединялась къ какому-нибудь опредѣленному происшествію, изобрѣталась для поясненія конкретныхъ, во-очію совершавшихся обстоятельствъ, и свою цѣль, а равно и точку тяготѣнія своего имѣла не въ самой себѣ, но въ изъясняемомъ обстоятельствѣ. въ этомъ отношеніи, понятнымъ становятся слова Квинтиліана, что простота басеннаго міра и прелесть чудеснаго особенно свойственны убѣждать людей, стоящихъ на низшей ступени духовнаго развитія. Прибавимъ, что такой способъ убѣжденія былъ не только самый пригодный для тѣхъ, кого убѣждали, но и самый удобный для того, кто убѣждалъ. Какъ средство доказательства, басня представляла нѣчто сходное у грековъ, римлянъ и германцевъ. При первомъ своемъ возникновеніи въ Греціи, она является служебницею поэта или оратора, и преданіе нерѣдко указываетъ на событія и случаи, давшіе поводъ къ составленію тѣхъ примѣровъ, которые вообще приписываются Эзопу. То удерживаетъ онъ самосцевъ отъ изреченія приговора надъ какимъ-нибудь демагогомъ, то предвѣщаетъ дельфійцамъ небесное мщеніе, то уговариваетъ коринѳянъ не присуждать невиннаго къ казни, то удачнымъ оборотомъ рѣчи отдѣлывается отъ насмѣшекъ грубыхъ матросовъ. Тоже самое было и съ тѣми баснями, о первомъ происхожденіи которыхъ преданіе ничего не говоритъ. Слѣдовательно, басня, въ первыхъ своихъ памятникахъ, вступаетъ въ одинъ разрядъ съ сентенціями прозаиковъ и поэтовъ, съ острыми изреченіями умныхъ и знаменитыхъ людей,-- изреченіями, которыя, по всегдашней приложимости своей къ обстоятельствамъ жизни, на-всегда сохранились въ устахъ народа. Послѣ, въ пристрастный къ нравоученіямъ и анекдотамъ вѣкъ, вошли онѣ, подобно эзоповымъ баснямъ, въ общій сборникъ апофегмъ. Эзоповы же басни отличаются отъ нихъ только гораздо большею популярностью: вотъ причина, почему басня встрѣчается чаще въ общественной жизни, изъ которой она вышла, чѣмъ въ искуственной рѣчи, и вотъ почему она, по-видимому, стоитъ какъ-то отдѣльно и почти самобытно. Эзопъ есть представитель той сурово-неподатливой самобытности низшихъ слоевъ греческаго народа, которые совмѣщали въ себѣ очень много чужеземныхъ элементовъ. Объ историческомъ существованіи Эзопа можно спорить сколько угодно, но весьма вѣроятно, что имя это было названіемъ рабовъ вообще, которые слыли остряками и всегда, при всѣхъ обстоятельствахъ жизни, умѣли пользоваться меткими оборотами рѣчи, безразлично приписанными Эзопу. Миѳически или исторически замѣчательно и то обстоятельство, что онъ происходилъ отъ восточныхъ или сѣверныхъ сосѣдей Эллады, то есть отъ варваровъ. Во всякомъ случаѣ видно, что греки отдавали чужеземцамъ передъ собою преимущество въ этомъ родѣ созерцанія и выраженія, хотя и не вправѣ заключать отсюда, что басня именно потому была чужеземнымъ растеніемъ въ Элладѣ. Эзопъ былъ только высшимъ представителемъ быстрыхъ проявленій народнаго характера. Можетъ быть, онъ преимущественно любилъ этотъ родъ выраженія и почти всегда употреблялъ его, а потому и стали, съ его времени включительно, обозначать именемъ эзоповыхъ басень болѣе самый родъ, чѣмъ произведенія родоначальника. Такъ басню о Лисицѣ и Орлѣ, составленную Архилохомъ, Аристофанъ называетъ эзоповой басней, тогда-какъ Архилохъ, вѣроятно, былъ ему извѣстенъ столько же, сколько и схиліастамъ или риторамъ, которые упоминаютъ о немъ. Не говоримъ уже о множествѣ басень, находящихся въ византійскихъ сборникахъ и вошедшихъ туда изъ разнородныхъ источниковъ, хотя эти сборники называются также баснями Эзопа. Повсюду какъ нельзя лучше оправдывается предположеніе объ опредѣленномъ случаѣ и цѣли, какъ производителяхъ эзоповой басни; нѣтъ ни одной мысли о томъ, что Эзопъ вымышлялъ, свои басни для собственнаго увеселенія, или въ забаву другимъ, или въ духѣ общихъ тенденцій. Поэтому нельзя назвать его поэтомъ, точно также какъ и вымыслы его нельзя назвать поэтическими произведеніями въ собственномъ смыслѣ. Никто изъ древнихъ не называлъ его изреченія этимъ именемъ. Аристотель не упоминаетъ въ своей піитикѣ о баснѣ. Да и не могла въ то время басня пользоваться столь великою почестью, потому-что понятіе о поэзіи нераздѣльно соединялось съ понятіемъ о метрѣ. Самъ Сократъ видѣлъ въ баснѣ не иное что, какъ грубый матеріалъ, изъ котораго только-посредствомъ метра и другихъ поэтическихъ прикрасъ можетъ вытти стихотвореніе. Несмотря на это, критика имѣетъ полное право разсматривать басню въ ея художественномъ значеніи, какъ произведеніе искусства: ибо, во-первыхъ, ею дѣйствительно пользовались и поэты и ораторы; во-вторыхъ, какъ ни самороденъ образъ народнаго выраженія, онъ все-таки есть плодъ мыслящихъ и чувствующихъ людей и слѣдовательно имѣетъ не одну раціональную, но и эстетическую сторону; въ-третьихъ, хотя бы она и была чистымъ произведеніемъ природнаго дара, а не искусства, однакожь, какъ естественная красота, заслуживаетъ эстетическаго разсмотрѣнія, потому-что художникъ погружаетъ въ ея краски свою кисть, которою создаетъ идеалы.
Разсматривая басню въ ея художественномъ значеніи, должно сказать, что Она, въ первую эпоху своего существованія, была простымъ риторическимъ средствомъ, которое примыкало къ риторическимъ фигурамъ и даже стояло съ ними на одномъ ряду. Поэтому-то Аристотель и Квинтиліанъ имѣли полное право помѣстить ее въ числѣ общихъ пособій для доказательства. Этимъ опровергается мнѣніе Гердера, который, во что бы то ни стало, желаетъ спасти поэтическое существованіе басни во всѣхъ ея видоизмѣненіяхъ и, встрѣтившись съ авторитетомъ Аристотеля, отдѣлывается предположеніемъ, что "еслибъ Аристотель окончилъ свою піитику, то далъ бы въ ней мѣсто и баснѣ."
Итакъ, въ первоначальныхъ своихъ памятникахъ, басня была нечто иное, какъ уподобленіе, опирающееся на какой-либо отдѣльный случай а изложенное въ формѣ разсказа,-- уподобленіе, въ которомъ неразумныя существа, подобно лицамъ, одареннымъ разумомъ, выводятся говорящими и дѣйствующими.))
Отдѣльный случай или Фактъ, подавшій поводъ къ составленію басни, связывается съ басней общимъ предложеніемъ, къ которому фактъ относится какъ частное. Это общее предложеніе, важное какъ соединяющій членъ, какъ tertium comparationis между Фактомъ и баснею, поставили впослѣдствіи конечною цѣлью басни. Такимъ образомъ живительное средоточіе басни хотѣли привить къ ней извнѣ, и вымыслъ сдѣлался аллегорическимъ дѣйствіемъ. Какъ отвлеченное понятіе находитъ свою аллегорію въ олицетвореніи и въ символѣ, такъ отвлеченное предложеніе находитъ ее во взаимномъ отношеніи олицетвореній и символовъ, нарочно для того составленныхъ. Такъ, напримѣръ, мысль, что слабый, но уступчивый предметъ противостоитъ силѣ гораздо лучше, нежели сильный, но упрямый, выражается во взаимномъ отношеніи тростника и дуба къ бурѣ. Общностью мысли, въ которой искали нравоученія, басня отрѣшилась отъ почвы конкретнаго факта и перешла въ область дидактическихъ сочиненій. Грязный Гольбергъ выставилъ во всей яркости морализацію баснописцевъ въ слѣдующемъ заключеніи одной изъ своихъ басень: "ни одно твореніе не стоитъ такой пощады, какъ коза." Дидактическая форма приходилась какъ разъ но-плечу тому понятію о поэзіи, которое поставляло цѣль ея въ пользѣ и забавѣ. Особенно же, какъ должно полагать, нравилась она столѣтію, искавшему удовлетворенія и своему холодному удовольствію морализировать, и своей дѣтской страсти къ сказочному. Подобные образцы басень породили у новѣйшихъ ложныя теоріи, а теоріи отразились на произведеніяхъ, соотвѣтствовавшихъ потребностямъ времени. Лессингъ, называя басню чѣмъ-то среднимъ между поэзіей и моралью и высказывая исторически недоказанное положеніе, что у древнихъ басня принадлежала къ области философіи, потомъ перешла въ риторику и наконецъ отнесена къ поэзіи лишь новѣйшими, хотя и чувствовалъ половинность басни, однакожь очень ясно даетъ знать о томъ, какъ бы, по его мнѣнію, должно было возстановить басню въ ея древнихъ правахъ. Это мнѣніе находится въ рѣшительномъ противорѣчіи съ истиннымъ воззрѣніемъ на басню. Поэты, по инстинкту чуждавшіеся explicite изложенной морали, всегда, приступая къ созданію, придерживались той непоэтической тенденціи, чтобы сознательно уничтожить поэтическое достоинство басни. Такимъ образомъ появился здѣсь самый странный, въ исторіи литературы неслыханный случай: подъ рукой баснописца-поэта совершенно противъ его вѣдѣнія и воли, происходило поэтическое произведеніе изъ того самого, что -- если бы его намѣреніе было выдержано -- долженствовало бы породить нѣчто совершенно иное, т. е. анти-поэтическое произведеніе. Увлеченный вымысломъ, баснописецъ углублялся въ природу животныхъ характеровъ и въ интересъ дѣйствія съ такою любовью, что забывалъ о своей цѣли; его творческій порывъ пробуждался съ такой силой, что заглушалъ собою первоначально-принятую тенденцію, и самое поученіе появлялось такимъ образомъ не темою для поэтическаго упражненія, но восполнительною частью, органическимъ результатомъ дѣйствія, потому-что поэтъ или вовсе не высказывалъ его explicite, предоставляя мыслящему читателю извлечь его вмѣстѣ съ другими поученіями изъ разсказа, или влагалъ его въ уста того или другого дѣйствующаго лица не въ видѣ общей нравоучительной сентенціи, а въ видѣ колкаго и меткаго изреченія, соотвѣтствующаго конкретному случаю басни и прямо вытекающаго изъ характера говорящаго лица. Такимъ образомъ не баейя была служебницей сентенціи, но сентенція была служебницей драматической и поэтической цѣли басни. Должна же служить она баснѣ не въ родѣ костыля, а точно также, какъ живой членъ служитъ здоровому тѣлу. Такъ, напримѣръ, особенно сильно бываетъ поученіе, какъ самонасмѣшка, въ устахъ глупца, образумившагося вслѣдствіе какого-нибудь несчастія, когда онъ, бывъ обманутъ, возстановляется остротой и начинаетъ разсуждать.