Лессингъ, имѣя передъ глазами византійскіе сборники греческихъ басень, не понялъ этого. Онъ порицалъ басни, если изъ нихъ можно извлечь не одно, а нѣсколько поученій. И его опредѣленіе басни есть самый точный выводъ изъ того, къ чему безсознательно стремились византійскіе собиратели; оно низводитъ басню до примѣра и лишь ради краткости замѣщаетъ животнымъ дѣйствительное лицо. Такимъ образомъ басня превращается въ чистое упражненіе разума, въ школьную хрію. Лессингъ дѣйствительно и предназначалъ ее для этой педагогической цѣли, и, чтобы на ней не осталось ни малѣйшаго слѣда поэзіи, онъ не допускалъ въ ней и употребленія стихотворнаго размѣра. Хотя онъ самъ совершенно отказываетъ своимъ баснямъ въ творчествѣ, однако Лессингъ не могъ произвести ничего безвкуснаго. Здравое чувство, не покидавшее его ни на минуту, сохранило въ его басняхъ нѣкоторый, хотя и очень маловажный, поэтическій остатокъ. Всеобщей сентенціи, присущей его уму, онъ никогда не пристрачиваетъ къ баснѣ во всю ея широту. Остроумнымъ заключительнымъ оборотомъ, сообразнымъ съ характерами говорящихъ фигуръ, читатель наводится самъ собою на извѣстную мысль, на извѣстное нравоученіе. Этотъ заключительный оборотъ кладетъ на лессинговы басни штемпель замаскированныхъ эпиграммъ и удерживаетъ ихъ за областью поэзіи. Именно лессинговы басни (ибо въ другихъ нѣтъ ничего подобнаго) особенно поучительны въ этомъ отношеніи; онѣ сознательно и не безъ намѣренія чуждаются всякаго искуственнаго средства, збрасываютъ съ себя все напоминающее о мышцахъ и о живой плоти, но гальванической искрой остроумія все-таки пробуждаются, хотя на одно мгновеніе, къ поэтической жизни. Причина заключается въ натурѣ смѣшного и сатиры.... На всѣхъ изгибахъ и оконечностяхъ человѣческой жизни возгараются комическія противорѣчія, отдѣльныя и разъединенныя дотолѣ, пока въ юморѣ не найдутъ центральнаго пункта. Каждая отдѣльная остроумная колкость, каждое рѣзкое противорѣчіе между познаваніемъ и образомъ дѣйствованія разумнаго существа можетъ, какъ эпиграмма, имѣть полное достоинство стихотворенія. Изъ этого слѣдуетъ, что басня даже въ родѣ лессинговыхъ басень можетъ быть поэтическимъ произведеніемъ. Но хотя достаточно уже одной заключительной остроты, чтобы воззвать басню къ самобытной поэтической жизни, однако этимъ нисколько не исчерпывается вся ея практическая сила. Напротивъ, намъ пріятнѣе будетъ, если она изъ множества разноцвѣтныхъ нитей составитъ обширную ткань для живого дѣйствія, въ которомъ всѣ моменты будутъ содѣйствовать комическому положенію цѣлаго. И вотъ гдѣ проявляется во всей своей силѣ истинное достоинство животныхъ характеровъ, и не столько по стереотипности, сколько по ихъ односторонности. Еще древніе замѣтили эту односторонность, противоположную многосторонности человѣческаго характера. Животныя суть нечто иное, какъ живыя каррикатуры человѣческаго рода, или -- какъ превосходно выразился Жанъ-Поль -- "печатный снимокъ съ человѣка на промокаемой бумагѣ". Чѣмъ больше уклоняется человѣкъ отъ развитія своихъ духовныхъ способностей и вдается въ одно изъ тѣхъ одностороннихъ направленій, которыя усвоены природой отдѣльнымъ видамъ животныхъ, тѣмъ больше становится онъ ограниченнымъ. И вотъ почему безпощадная риторика просторѣчія нисколько не затрудняется обозначать его самыми меткими остротами или прозвищами, заимствованными изъ міра животныхъ. "Лисица", "баранъ", "оселъ", "быкъ" ея любимыя и обыкновенныя метафоры. Басня же есть испещренный театръ, на которомъ эти характерныя маски занимаютъ роли актеровъ. Въ греческой баснѣ и въ позднѣйшихъ съ нея снимкахъ опредѣляется достоинство поэтическаго изображенія не наивной любовью къ удивительной распорядительности животныхъ, и не идеализированными животными характерами, но вѣчной относительностью этихъ характеровъ къ человѣческому міру и яркимъ ихъ отраженіемъ на поступкахъ людей. И взаимною игрой этихъ обоихъ элементовъ нисколько не двоится и не ослабляется самый интересъ. Никому уже не приходитъ больше на мысль почитать животныхъ простыми уподобленіями. Хотя образы людей отражаются въ выпукломъ зеркалѣ поэтическаго генія съ нѣкоторымъ преувеличеніемъ, по они всегда вѣрны и соотвѣтственны своей индивидуальной природѣ. Эти маски кажутся намъ истиннымъ выраженіемъ того, что скрывается подъ ними, и мы невольно смотримъ на нихъ, какъ на живыя лица. Только одно напоминаетъ намъ какъ-будто бы о нѣкоторой несообразности: это -- костюмъ ихъ; въ дѣйствительности хитрецъ не носитъ рыжей шкуры и лисьяго хвоста, а хищный человѣкъ не всегда похожъ на волка. Въ такомъ видѣ басня есть нечто иное, какъ общая сатира въ повѣствовательной формѣ, гдѣ дѣйствующія лица замѣнены соотвѣтствующими имъ характерами животныхъ.
Это понятіе рѣдко сознавалось во всей своей чистотѣ даже самыми лучшими баснописцами, хотя они и осуществляли его въ большей части своихъ сочиненій. Изъ остатковъ греческаго баснописанія видно, что только Бабрій рѣшительно стремился къ этой Формѣ и создалъ соотвѣтствующій ей метръ. У этого превосходнаго поэта басня никогда не нисходитъ съ своего пьедестала. Барбій просто требуетъ, чтобы мы интересовались только разсказомъ и животными, выводимыми на сцену, а поученіе приходитъ само собою. Хотя у Бабрія и нѣтъ того младенческаго вѣрованія, что эти нѣмыя созданія нѣкогда дѣйствовали и говорили подобно людямъ, однако, онъ не почелъ излишнимъ упереться на поэтическое убѣжденіе. Басни его относятся къ золотому вѣку, когда, по миѳологическимъ понятіямъ, говорили звѣри. Это воззрѣніе, свойственное баснѣ, удерживалось греческою басней; оно оставило но себѣ слѣды и въ византійскомъ сборникѣ. Во всемъ чудесномъ поэтъ ссылается на свидѣтельство преданія и, не ручаясь самъ за достовѣрность разсказа, уничтожаетъ такою скромностью всякое подозрѣніе въ произвольномъ вымыслѣ.
Значеніе дѣйствія въ баснѣ предполагаетъ пріятное и занимательное изученіе животныхъ характеровъ. Чѣмъ болѣе забываются аналогіи животнаго быта съ бытомъ человѣческимъ, или безсознательно употребляются лишь во столько, во сколько находимы онѣ для дальнѣйшаго уразумѣнія и внутренняго содержанія повѣсти, фантастически идущей во всѣ стороны,-- словомъ, чѣмъ самозабвеннѣе и безпечнѣе выпрядаетъ поэтъ нити разсказа изъ жизни животныхъ, тѣмъ рѣшительнѣе превращается басня въ животный эпосъ, или въ животное сказаніе. Здѣсь, какъ и во многихъ другихъ областяхъ искусства и естественнаго творчества, пограничныя линіи видовъ сливаются самымъ незамѣтнымъ образомъ, и характеръ ихъ проявляется рѣзко и опредѣлительно лишь на крайнихъ точкахъ. Такъ Гриммъ рѣшительно доказалъ, что въ классической Формѣ германской животной саги сатирическій элементъ все болѣе и болѣе подается назадъ, и мы видимъ въ ней скорѣе идеальную эюизнъ животныхъ, чѣмъ въ каррикатурѣ представленную жизнь людей. Этою рельефностью одной стороны и усиливается животная сага, хотя не подлежитъ сомнѣнію, что въ сущности характера животныхъ Заключается и другая сторона -- сторона сатирическая, выступающая при малѣйшемъ поводѣ, при самомъ незначительномъ оборотѣ. Самъ Гриммъ утверждаетъ это, говоря, что народное остроуміе посредствомъ примѣненія усвоило историческимъ лицамъ и событіямъ характеры и прозвища животныхъ, встрѣчающіеся въ германской сагѣ. Но какъ только народныя сословія становятся политически-сложнѣе и удаляются отъ безпечнаго и непосредственнаго созерцанія природы и животнаго міра, то животный эпосъ тотчасъ перераждается въ сатиру, и притомъ даже въ личную сатиру, чему не противорѣчитъ и Гриммъ, излагая свое мнѣніе о послѣдней формѣ Рейнгарта, передѣланнаго изъ древне-германскаго Рейнеке. Здѣсь же, безъ сомнѣнія, должно искать и той причины, что животное сказаніе никогда не могло приняться должнымъ образомъ на греческой почвѣ. Развитіе человѣческой природы въ народной и государственной жизни, проявившееся въ столь пышной и могучей дѣйствительности, при самомъ первомъ вступленіи грековъ въ міровую исторію, овладѣло, какъ несравненно важнѣйшее, интересомъ поэта цѣлостно и всесторонне, такъ-что онъ не имѣлъ ни времени, ни желанія витать далѣе въ слояхъ животнаго міра, и удостоивалъ ихъ не больше, какъ сравнительнымъ взглядомъ. Народъ, котораго колыбельной пѣснью были Иліада и Одиссея, достигнувъ болѣе зрѣлаго возраста, не могъ, по всей вѣроятности, забавляться хитростями и похожденіями Рейнеке. А потому животныя саги у грековъ были не инымъ чѣмъ, какъ предлюдіями. Въ самомъ себѣ сомкнутый и до извѣстной эпической широты доведенный матеріялъ сагъ представляется въ пьесѣ Бабрія: "О больномъ львѣ", которая, по тонкой характеристикѣ животныхъ, по остроумно избраннымъ положеніямъ, по чистотѣ выраженія и юмористическому тону, есть превосходное созданіе.
Итакъ, вотъ какіе виды принимала басня въ постепенномъ ея развитіи: а) уподобленіе, представляющее какой-нибудь житейскій случай; б) дидактическій аллегорическій разсказъ; в) животный эпосъ, животное сказаніе, въ которомъ или изображена комическая сторона народа (какъ въ эпопеѣ изображается возвышенная сторона народной жизни), или представлена идеальная жизнь животныхъ; г) аллегорическое, по преимуществу сатирическое изображеніе того, что дѣйствительно происходитъ въ мірѣ.
Къ которому изъ этихъ видовъ относятся басни Измайлова?
Измайловъ самъ отвѣчаетъ на этотъ вопросъ поэтически и прозаически: поэтически -- въ первой баснѣ, переведенной изъ Лафонтена: "Происхожденіе и польза басни"; прозаически -- въ "Опытѣ о разсказѣ басни".
Содержаніе лафонтеновой басни таково: "Нагая Истина изгоняется за ея смѣлую откровенность, но таже Истина, явившаяся въ блестящей одеждѣ, взятой у вымысла, и смягчивъ грубый тонъ, была снисходительно выслушана; совѣты ея, принятые не только къ свѣдѣнію, но и къ исполненію, принесли пользу". Отсюда ясно понятіе Измайлова о баснѣ: это ни больше, ни меньше, какъ аллегорическій разсказъ, въ которомъ главное дѣло -- поученіе. И потому, басни автора, еслибъ онъ не измѣнялъ своему воззрѣнію, принадлежали бы къ чисто дидактическому направленію, ведущему начало отъ Федра и захватившему большое пространство времени. Но такъ-какъ нашему автору случалось оказываться несостоятельнымъ въ мнѣніи, имъ же самимъ выраженномъ, то нѣкоторыя его басни, можетъ быть незамѣтно для него самого, отклонились отъ дидактизма и перешли въ тотъ періодъ развитія басни, въ которомъ поученіе не считалось ея сущностью, а разсказъ только украшеніемъ, въ тотъ періодъ, въ которомъ нравоученіе само собою вытекало изъ поэтическаго содержанія басни. Эти немногія пьесы выказываютъ въ авторѣ талантъ баснописца.
"Опытъ о разсказѣ басни" даетъ такой же отвѣтъ теоретически. Замѣчанія, въ немъ разсѣянныя, правила, имъ положенныя, отводятъ баснѣ дидактическую цѣль -- нравоученіе. Иначе и быть не могло. "Опытъ" составленъ по сочиненіямъ французскихъ критиковъ и теоретиковъ: Ламотта, Батте, Мармонтеля, Шамфора и Лагарпа, которые всѣ принадлежали къ чистѣйшимъ дидактикамъ и области поэзіи не отдѣляли отъ области нравственной философіи. Изъ нѣмцевъ взятъ одинъ только Лессингъ; но Лессингъ, излагая теорію басни, смѣшалъ, какъ мы видѣли, нравственную идею стихотворенія съ нравоучительнымъ направленіемъ. въ собственныхъ своихъ басняхъ, онъ опустилъ эпическій элементъ и далъ главное мѣсто элементу эпиграмматическому, которое является въ заключительныхъ стихахъ.
Вслѣдствіе такого воззрѣнія на басню, Измайловъ чрезвычайно заботится о нравоученіи. Оно выражается у него и тогда, когда уже ясно обнаружено самимъ разсказомъ. Авторъ ставитъ его и въ томъ случаѣ, когда оно выходитъ изъ разсказа съ натяжкой или и совсѣмъ не выходятъ. Послѣднія нравоученія суть какъ бы внѣшнія приставки: между ними и повѣстью существуетъ только насильственная связь, Просмотримъ, для оправданія нашихъ словъ, нравоучительную сторону нѣкоторыхъ басень Измайлова.
Басня: "Горлица и Малиновка" изображаетъ пользу искусствъ и наукъ. Малиновка есть образъ человѣка, который въ юности привыкъ къ занятіямъ и въ старости не чувствуетъ скуки. Мы уже замѣчали, какъ неловко развитіе въ баснѣ высоко-нравственныхъ мотивовъ; но теперь дѣло не въ этомъ замѣчаніи, а въ отсутствіи правды. Если спросить читателей по совѣсти, то, конечно, большинство ихъ возьметъ сторону Горлицы, которая въ юности любила, а въ старости жалѣетъ о прошлой любви. Что такое Малиновка? самодовольная эгоистка. Естественно ли прекрасному полу (вѣдь въ "Горлицѣ и Малиновкѣ" представлены женщины) гордиться тѣмъ, что онѣ никого не любили и никѣмъ не были любимы? Такія чувства могутъ еще войти въ голову мужчинъ -- именно въ голову, а не въ сердце. Авторъ подражалъ Флоріану, который всего менѣе думалъ о естественности въ своихъ сантиментальныхъ описаніяхъ природы, и достоинство котораго чрезвычайно вѣрно и остроумно было оцѣнено Маріей Антуаннетой: Quand ju le Florian -- сказала королева -- je crois manger la soupe au lait. Нравоученіе, выведенное изъ басни: "Ягненокъ и Поросенокъ" (подражаніе Лафонтену), очень странно. Ягненокъ представляетъ "человѣка, счастливаго своей недальновидностью". Отсюда въ послѣднихъ стихахъ выводится польза заблужденій: