Повѣсть.
(В. Н. П--oй).
Буйная мятель разъигралась въ полѣ; узоры, вытканные морозомъ, заволокли окна моего ветхаго дома, и скоро ночь ляжетъ на пустынныя окрестности села. Березы, прохладною тѣнью осѣнявшія деревенскій пріютъ, теперь, при каждомъ порывѣ неровнаго вѣтра, упрямо склоняютъ свои вершины и жесткими, обнаженными вѣтвями бьютъ въ стѣну. По-временамъ собака вторитъ завываніямъ бури...
Какъ печально однообразіе нашихъ деревень въ зимнее время! Я сидѣлъ у окна, которое выходило въ садъ, и слѣдилъ за отходящимъ днемъ. Предметы быстро тонули въ сумеркахъ. Вотъ исчезла свѣтлая полоса рѣки, отдѣляющей нашу деревню отъ сосѣдней; деревья сада приняли неясныя формы; въ окрестныхъ избахъ замелькали огни. Черезъ минуту все утихло, кромѣ бури и моей мысли.
Въ комнатѣ моей еще не было огня -- да и зачѣмъ онъ мнѣ? Свѣтъ и шумъ пугаютъ воображеніе, настроенное на печальный ладъ. Они выводятъ изъ забытья мысль, которая такъ привольно и радостно устремляется порою въ туманную даль прошедшаго -- эту обѣтованную землю всѣхъ недовольныхъ жизнію, обманутыхъ настоящимъ.
Я не засталъ въ живыхъ ни отца, ни матери. Старость свела ихъ въ могилу прежде, чѣмъ успѣлъ я оторваться отъ городскихъ заботъ и служебныхъ обязанностей. Вокругъ меня, по разнымъ угламъ комнаты, разбросано скудное наслѣдство -- завѣтъ родительской любви. Я внимательно перебиралъ каждую мелочь, думая найдти указаніе прежней жизни, слышать голосъ старины.
Но голосовъ не было, кромѣ кашля старой няни, которая заживала чужой вѣкъ,-- и память моя напрасно искала слѣдовъ отжитаго. Впечатлѣнія дѣтства не выходили изъ глубокаго тумана. Новая жизнь, какъ суровая парка, отрѣзываетъ первыя нити нашей жизни, и только сильный толчокъ особенно-важныхъ случаевъ обращаетъ наши взоры въ ту сторону, изъ которой мы вышли навсегда. Смерть отца или матери, неожиданное счастье или несчастіе школьнаго товарища, видъ луга, на которомъ играли, сновидѣніе, мгновенно и ярко воскресившее передъ нами прежній бытъ,-- вотъ что заставляетъ насъ быть снова дѣтьми или юношами, вздыхать или смѣяться, думать, что унесло время, и спрашивать, что принесло оно съ собою.
Блуждая по угламъ залы, неукрашенной фамильными портретами, глаза мои остановились на старомъ, почернѣвшемъ отъ времени зеркалѣ. Не знаю, какая-то особенная сила влечетъ меня къ остаткамъ позолоты на его рамѣ, къ темнымъ пятнамъ на стеклѣ. Мнѣ любо всматриваться въ туманную даль, которая разстилается передо мною, замѣчать сліяніе свѣта и сумрака на его поверхности, слѣдить за трепетомъ тѣней, мелькающихъ тамъ, въ зеркальной сторонѣ.
Это зеркало, какъ старый знакомецъ, напомнило мнѣ давнишніе случаи. Во тьмѣ минувшаго я начинаю различать семейныя эпохи, образы лицъ, когда-то очень-знакомыхъ, но отъ времени ставшихъ чуждыми. Я радостно хватаюсь за найденную нить, иду осторожно по открытымъ слѣдамъ... Вотъ полустертыя слова и буквы на ветхой рамѣ, выведенныя булавкой, -- кто написалъ ихъ, не помню: можетъ-быть, мои сестры въ прекрасную пору сердечныхъ движеній; можетъ-быть, я самъ, въ тѣ безпечные годы, когда не хочешь знать ни того, что пишетъ рука, ни того, что говоритъ сердце...
Бывало, сестры и братья шумной толпой прибѣгутъ въ ту комнату, гдѣ висѣло зеркало, поспорятъ не зная о чемъ, и потомъ уйдутъ, оставивъ меня одного. Тогда я подходилъ къ зеркалу и любилъ смотрѣть на солнце, которое отражалось въ немъ изъ противоположнаго окна. Невыносимый блескъ рѣзалъ глаза, слезы текли ручьями, а я все стоялъ и смотрѣлъ, желая пересилить себя: мнѣ это нравилось, какъ ребенку.