-- Да.
-- А Богъ его знаетъ... Ну, сѣрко, трогайся!
-- Ахъ ты дуракъ! да какъ же ты сказалъ...
-- Что жь ты, баринъ, ругаешься?.. За что ругаешь-то, баринъ? Стыдно! Ну, почемъ я знаю, какъ прозывается село? развѣ я всѣ села знаю?
Глобовъ махнулъ рукой и велѣлъ ѣхать далѣе, а мужикъ все стоялъ на одномъ мѣстѣ, говоря ему вслѣдъ: "вотъ ругатель какой наѣхалъ, скажи да скажи ему; почемъ я знаю всѣ села? развѣ ихъ мало здѣсь?" Онъ не забылъ своей обиды даже въ то время, какъ приблизился къ мужикамъ, работавшимъ въ полѣ, которымъ тутъ же разсказалъ всю исторію. "Присталъ къ горлу: скажи да скажи, какое тамъ село, какая тамъ церковь, какъ прозываются помѣщики... да почемъ я знаю? вѣдь я мѣсяцъ только переведенъ сюда изъ Саратова." Мужики качали головой и смѣялись: "Вотъ братъ Терёха, не знаешь гдѣ положишь, гдѣ найдешь; наслалъ Богъ обидчика."
Разговоръ ихъ былъ прерванъ отдаленнымъ ударомъ грома, вѣстникомъ идущей грозы. Прохладный вѣтеръ потянулъ въ лицо сѣдокамъ. Лѣсъ, какъ-бы готовясь къ битвѣ, зашумѣлъ вѣтвями. Встревоженныя галки съ крикомъ пронеслись надъ лугомъ. А тамъ, подъ самой тучей, широкими кругами гулялъ коршунъ, презирая безтолковое щебетанье испуганныхъ ласточекъ. Столбы желтой пыли, поднявшись вдоль дорогъ, заслоняли чистую лазурь неба; солнце спряталось въ облака, и вслѣдъ за молніей, змѣею разрѣзавшей тучу, громъ съ трескомъ разсыпался по лѣсу и звучнымъ эхомъ покатился въ окрестности. Глобовъ хоть и зналъ, что деревья притягиваютъ электричество, но дѣлать было нечего: за неимѣніемъ другаго пристанища, онъ велѣлъ извощику остановиться при въѣздѣ въ лѣсъ. Скоро крупныя капли какъ свинецъ упали на высохшіе листья; потомъ дождь сталъ накрапывать сильнѣе и сильнѣе, и вдругъ разразился проливнемъ. Распаленная земля жадно впивала водяные потоки, отъ которыхъ не было спасенья подъ рогожнымъ навѣсомъ полуживой кибитки. Вдали горѣла какая-то деревня, зажженная небеснымъ огнемъ. Пока Глобовъ смотрѣлъ, какъ пламенная стихія спорила съ усиліями человѣка, дождь сталъ утихать, туча, гремя и блистая, удалялась на другую половину небеснаго свода, а съ тои стороны, откуда она шла, небо прочистилось. Въ 9 часовъ, Глобовъ выѣхалъ изъ лѣса, рѣшаясь ночевать въ ближайшей деревнѣ, о которой мужикъ сообщилъ ему такое вѣрное извѣстіе. И въ-самомъ-дѣлѣ, невозможно было думать о продолженіи пути: лошади выбились изъ силъ, колеса тонули по ступицу въ измокшемъ черноземѣ. Усталые, голодные, мокрые, извощикъ и баринъ шли у повозки, понукая измученныхъ коней. При въѣздѣ въ околицу, Глобовъ увидѣлъ протоптанную, довольно широкую дорожку, которая чрезъ гумно и садъ вела къ господскому домику, выстроенному на горѣ. Онъ приказалъ извощику ѣхать въ село, къ барскому дому, а самъ отправился по дорожкѣ, кратчайшимъ путемъ, просить гостепріимства у незнакомыхъ людей.
Какъ ни желалъ онъ покойнаго ночлега, по красоты сельской природы заставили его нѣсколько разъ остановиться на полпути. Вечеръ, послѣ грозы, дышалъ тепломъ и ароматами. Было что-то нѣжно-печальное въ дыханіи воздуха, въ неподвижности деревъ, въ наклоненныхъ стебелькахъ цвѣтовъ. По-временамъ капли дождя падали съ листьевъ на землю. Кузнечикъ, прерванный бурею, защекоталъ снова на влажной травѣ. Въ полупрозрачномъ сумракѣ слышалась однотонная пѣснь жука, летящаго на изумрудныхъ крыльяхъ. За лугомъ, примыкавшимъ къ саду, тянулась роща. Сквозь темныя деревья свѣтилась небольшая рѣчка; на водахъ ея качались полусонные гуси, а надъ окномъ дома кричалъ неугомонный перепелъ, нарушая своимъ звонкимъ крикомъ тайны ночи. Лучи мѣсяца ударяли въ церковный крестъ и въ стекла бесѣдки, построенной въ срединѣ сада, подъ тѣнію акацій, прямо противъ дома. Черной полосой окаймила туча дальній небосклонъ, прощаясь молніями съ успокоенной землей. И когда яркій огонь ихъ, разрѣзавъ густую массу облаковъ, мгновеннымъ свѣтомъ обливалъ и садъ, и рѣку, и рощу, тогда изъ ночной тсмпоты выходилъ низенькій домъ помѣщика, и легко было различить стоявшую у окна фигуру женщины, въ бѣломъ платьѣ. Любовалась ли она послѣдними остатками грозы, или вдыхала ароматъ цвѣтовъ, растущихъ подъ окнами въ цвѣтникѣ, этого нельзя было видѣть. Только въ то время, какъ нѣсколько саженъ отдѣляли домъ отъ Глобова, раздались звуки фортепьяно, и нѣжный, тихій коптральтъ запѣлъ печальную пѣсню. Глобовъ не могъ упомнить точныхъ словъ пѣсни, но содержаніе ея было почти-такое:
"Солнце закатилось въ тучу: завтра быть грозѣ. Сердце погрузилось въ думу: не миновать ему бѣды.
"Не жди меня: я не пріиду... не пріиду ни сегодня, ни завтра. Хочу по-немногу пріучать себя къ разлукѣ.
"О, не плачь!.. Въ разлукѣ мы будемъ несчастны; но вѣрь, мы не были бы счастливы и вдвоемъ.