-- Ну, тотъ, который живетъ въ этомъ домѣ... вашъ господинъ?
-- Дома; позвольте, я доложу.
Но докладывать было нечего. Иванъ Анисимычъ Ягодинъ уже стоялъ на крыльцѣ, въ изорванномъ халатѣ, ожидая вора и встрѣтивъ гостя.
-- Пожалуйте сюда, батюшка, кричалъ онъ съ крыльца, отворяя дверь:-- милости просимъ!
Глобовъ, извинившись въ суматохѣ, которую онъ такъ глупо надѣлалъ, просилъ ночлега.
-- Позвольте узнать, съ кѣмъ я имѣю честь говорить?
-- Я Платонъ Петровичъ Глобовъ.
-- Возможно ли? Сынъ Петра Ивановича?
-- Точно такъ.
-- Моего сослуживца при Императорѣ Павлѣ Петровичѣ въ полку Миллера-Закамельскаго?-- И съ этимъ словомъ онъ бросился на шею къ Глобову, душилъ его въ своихъ объятіяхъ, цаловалъ и обнималъ, обнималъ и цаловалъ.-- Ахъ, любезнѣйшій мой, родной мой! повторялъ онъ, осыпая поцалуями пріѣзжаго:-- да знаете ли, что батюшка вашъ не только былъ мнѣ другъ, но и благодѣтель. Онъ при одномъ случаѣ избавилъ меня отъ такой бѣды, что я не забуду этого до втораго пришествія... Но объ этомъ послѣ. Теперь вамъ надобно покушать и отдохнуть. Эй, дуракъ! (босой мальчикъ, стоявшій у притолки, выпрямился) что жь ты разинулъ ротъ? Вели подавать свѣчи, да готовить ужинъ... Да какъ это вы зашли къ намъ въ садъ?.. А! понимаю: вы вѣрно ѣхали изъ Барковъ, а тутъ прямо мое гумно, и вы увидали дорожку. Это моя любимая дорожка: я хожу по ней на гумно, когда тамъ работаютъ. Прежде не было той калиточки, черезъ которую вы вошли изъ гумна въ садъ; въ прежнее время, я молодцомъ махалъ черезъ плетень, а теперь ужь не та пора, батюшка: одряхлѣлъ; года и заботы... особенно съ-тѣхъ-поръ, какъ умерла жена Прасковья Петровна, дай Богъ ей царство небесное! Вдовцу плохо жить; женитесь скорѣй, Платонъ Петровичъ... Вы еще не женаты, смѣю спросить?