Иванъ Анисимычъ такъ крѣпко держалъ руку Глобова, смотрѣлъ на него такими умоляющими глазами, что Глобовъ, послѣ двухъ-трехъ нерѣшительныхъ фразъ, наконецъ согласился. Иванъ Анисимычъ бросился обнимать его.
Между-тѣмъ, накрывали столъ. Великорослый слуга и босой мальчикъ ужасно гремѣли тарелками и ложками, какъ-будто бы дѣло шло объ угощеніи цѣлаго эскадрона. Изъ двери, когда она отворилась, выглядывалъ кто-то. Иванъ Анисимычъ, подкравшись на циновкахъ, схватилъ за руку Машу.-- Вотъ она, Платовъ Петровичъ! ей совѣстно, что она давича отрекомендовала себя стрекозой. Теперь она хочетъ присѣсть вамъ, какъ слѣдуетъ.-- Платонъ Петровичъ началъ приличные случаю комплименты, въ которыхъ говорилось о простотѣ деревенскихъ обычаевъ, о невинности, свойственной добрымъ дѣтямъ природы. Привѣтствіе вышло длинновато, но имѣло и хорошую сторону: гость разглядѣлъ Машу, которая была очень недурна. Миловидное, хотя загорѣлое и покрытое веснушками личико, свѣжій румянецъ, признакъ цвѣтущаго здоровья, стройная талія, нестѣсняемая корсетомъ, застѣнчивость, увеличенная забавной встрѣчей, простота наряда, подходящая къ небрежности, ставили ее въ разрядъ хорошенькихъ деревенскихъ барышень, за которыми съ такимъ усердіемъ волочатся уѣздные чиновники, отставные армейскіе офицеры и пріѣзжающіе на вакацію студенты.
-- Слушай, Маша! докажи, что ты у меня большая хозяйка: поди, позаботься объ ужинѣ и принеси водянки. Да умойся прежде: вишь какъ ты разгорѣлась и запрѣла...
Глобовъ почувствовалъ давно-забытое имъ удовольствіе, когда сѣлъ за деревенскую трапезу, въ маленькой комнатѣ, подлѣ радушнаго хозяина. Луна кроткимъ свѣтомъ обливала спящій садъ, ароматы цвѣтовъ неслись въ поднятыя окна, и пламя свѣчей горѣло ровно и тихо, не страшась безпокойнаго вѣтра. Съ другой стороны отъ Ивана Анисимыча помѣстилась Маша, а подлѣ нея Лиза; пятый приборъ, между Лизой и Глобовымъ, оставался незанятымъ. Ужинъ начался комическимъ образомъ: Иванъ Аписимычъ долго смѣялся надъ усами Маши, которые она вывела себѣ сажей, хлопоча въ кухнѣ. Самъ Глобовъ не могъ скрыть улыбки, видя, какъ судьба безжалостно играетъ миловидной дочкою хозяина. Онъ бѣгло сличилъ сестеръ и нашелъ между ними большое различіе. Старшая, худая и блѣдная, почти ничего не ѣла; глаза ея выражали тихую, тайную печаль и какую-то робость; черные волосы, просто-зачесанные подъ гребень, рѣзко оттѣняли нѣжную, нѣсколько-болѣзненную бѣлизну лица; на ней было бѣлое платье съ длинными рукавами и бѣлая пелеринка, закрывавшая всю грудь; вмѣсто всѣхъ украшеній, на груди висѣла черная, крестообразно повязанная ленточка. Между-тѣмъ, Маша, хотя и оконфуженная смѣшнымъ "пассажемъ", кушала очень аппетитно; открытая грудь дышала полнотой деревенскаго здоровья; загорѣлыя, пухленькія ручки не прятались въ широкіе рукава; бѣлокурые волосы вились по плечамъ легкими колечками. Обѣ онѣ молчали, но одна потому, что занята была своей печалью, или боялась, можетъ-быть, строгой взыскательности столичныхъ жителей; другая просто отъ дѣвичьей застѣнчивости, или отъ неумѣнья завязать разговоръ. Глобовъ разсѣянно глядѣлъ на старшую дочь, но Маша была постояннымъ предметомъ его вниманія: онъ любовался наивными манерами степной барышни, простодушнымъ взглядомъ ея свѣтлоголубыхъ глазъ, даже ея чистосердечнымъ аппетитомъ. Въ городахъ, думалъ онъ, особенно въ столицѣ, такія дѣвушки давно вымерли; это рѣдкость, достойная занять умъ, если не сердце, просвѣщеннаго горожанина.
Чрезъ нѣсколько минутъ, явилось новое лицо: молодой человѣкъ вошелъ въ комнату; не обративъ ни малѣйшаго вниманія на присутствующихъ, какъ-будто бы ихъ вовсе не было, онъ взялъ со стола какую-то книжку и молча сѣлъ у окна. Иванъ Анисимычъ толкнулъ Глобова.
-- Цыганъ, сказалъ онъ вошедшему: -- что жь ты не идешь ужинать?
-- Сегодня середа: я не ѣмъ скоромнаго, отвѣчалъ тотъ, къ кому относился вопросъ.
Иванъ Анисимычъ и Глобовъ обмѣнялись взглядами.
-- Если я не ошибаюсь, замѣтилъ послѣдній: -- сегодня не середа, а понедѣльникъ.
-- Понедѣльникъ... несчастный день, проговорилъ вполголоса Цыганъ.