-- Не удивляйтесь, любезный другъ, тихо сказалъ Глобову Иванъ Аписимычъ.-- Петя не совсѣмъ здоровъ: у него болитъ вотъ здѣсь (Иванъ Анисимычъ указалъ пальцемъ на свой лобъ). Зачѣмъ ты взялъ мой календарь? продолжалъ онъ: -- ты вѣрно ищешь въ немъ вчерашняго дня.
-- Нѣтъ, я смотрю, скоро ли спрячется мѣсяцъ: онъ надоѣлъ мнѣ ужасно.
-- А, тебѣ завидно, что онъ такой бѣленькій, чистенькій, а ты черномазый?
Старшая дочь взглянула на отца, который долго смѣялся своей остротѣ. Веселость его сообщилась гостю и Машѣ. Когда подали водянку, Иванъ Аписимычъ выпилъ за здоровье Глобова, заставивъ дочерей сдѣлать то же; потомъ подозвалъ Цыгана, представивъ такимъ-образомъ Глобову случай окинуть его взглядомъ. Это былъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати, сухощавый, смугложелтый, съ черными блестящими глазами, съ коротко-остриженными волосами.
-- Пей за здоровье дорогаго гостя! сказалъ ему Иванъ Анисимычъ.
Цыганъ поднесъ-было рюмку къ губамъ, но при послѣднихъ словахъ отошелъ отъ стола и вылилъ вино за окошко.
-- Что ты дѣлаешь, дуракъ?
-- Ничего, я полилъ одинъ нездоровый цвѣтокъ, который началъ вянуть.
-- Вы думаете, Платонъ Петровичъ, что я шучу, называя его Цыганомъ? Нѣтъ, это настоящій, коренной Цыганъ, какъ вы, чай, замѣтили во его кожѣ, волосамъ и глазамъ. Онъ живетъ у меня около восьми лѣтъ. Мать его забрела какъ-то въ мою деревню, больная. Черезъ два дня она умерла, а я по христіанству взялъ на свое попеченіе помѣшаннаго сироту. Онъ былъ дикъ и золъ, какъ цѣпная собака; со всѣми ссорился, никого не слушался, ничего не хотѣлъ дѣлать. Мы его окрестили и выучили читать; теперь онъ охотникъ до книгъ, хоть ничего, я думаю, въ нихъ не смыслитъ: вотъ его учительница (Иванъ Анисимычъ показалъ на Лизу, которая слегка покраснѣла). Мы зовемъ его Цыганомъ, иногда Петромъ, Петрушей, Петей, какъ прійдется. Онъ говоритъ, что Лиза ему родная сестра; меня величаетъ Анисимычемъ, и для Маши нѣтъ у него другаго имени, какъ дѣвочка. Такой чудакъ, прости Господи!
Глобовъ желалъ узнать, гдѣ воспитывались Лизавета Ивановна и Марья Ивановна.