-- А помните, папенька, когда мы рубили капусту...
-- И когда ты объѣлась кочерыжекъ?
-- Ахъ, что это вы...
-- Ничего, я говорю правду. Видите ли что, Платонъ Петровичъ. Маша по хозяйству хлопотала о капустѣ, даже сама помогала рубить ее дворовымъ людямъ, но во время рубки такъ много кушала кочерыжекъ, что два дня прохворала. Теперь говори, что ты хотѣла сказать. Ну, полно сердиться, я пошутилъ, разсказывай.
-- Это было въ октябрѣ, когда листья пожелтѣли и падали на землю. Изъ оконъ было видно все, что дѣлалось въ рощѣ, и мы часто видѣли, какъ сестрица рано утромъ прохаживалась въ рощѣ, въ своемъ бѣломъ платьѣ.
-- Помню, помню. Я еще бранилъ ее за это. По утрамъ было холодно: она могла простудиться.
-- Изъ всего этого, сказалъ Платонъ Петровичъ:-- я заключаю, что Лизавета Ивановна любитъ природу.
-- А я такъ думаю, что это просто глупость!.. Но вотъ мы и пришли домой. Ухъ, батюшки, какъ я усталъ. Маша, вели живѣй сбирать ужинать.
Въ другой разъ, Иванъ Анисимычъ былъ не такъ веселъ. Онъ получилъ письмо отъ своего знакомаго, проживавшаго въ Москвѣ, который совѣтовалъ ему позаботиться какъ-можно-скорѣе объ очисткѣ процентовъ за имѣніе. Въ подобномъ расположеніи духа, многое намъ не нравится, и ничтожный случай вызываетъ тѣвъ. Къ десяти часамъ Лиза еще не возвращалась съ прогулки. Наконецъ, когда совсѣмъ уже смерклось, она вошла въ комнату.
-- Вы заждались меня, папенька? сказала она, цалуя его руку.