-- Вотъ такъ. Это я нарочно выучилъ его для васъ, Марья Ивановна.
Платону Петровичу ужасно не нравились манеры усатаго помѣщика, особенно его фамильярность съ Машей. Онъ сѣлъ въ уголъ и началъ кусать ногти. Марья же Ивановна стала веселѣй и развязнѣй. Ей были пріятны частыя обращенія къ ней Барбосова, который уже не въ первый разъ говорилъ ей подобные комплименты.
-- Здорова ли ваша Діанка? спросила она.
-- Діанка? Здорова. Что ей дѣлается? Я хотѣлъ и ее взять съ собой, да матушка отсовѣтовала. Говоритъ: на ярмаркѣ купишь что-нибудь -- некуда будетъ положить.
Барбосовъ запалилъ дорожную трубку и мастерски началъ пускать колечки дыма. Марья Ивановна любовалась его искусствомъ, даже рукой подгоняла къ себѣ дымъ, говоря, что любитъ табакъ.
-- Какія у меня лошади, Марья Ивановна, то-есть рекомендую. Хотите, прокачу васъ? Или нѣтъ: лучше какъ возвращусь изъ города. Помните ли, какъ мы катались зимой, въ саночкахъ, въ одну лошадку... Гм?
Марья Ивановна молча и краснѣя потупила глаза въ землю.
Между-тѣмъ, подали самоваръ. Барбосовъ разъ пять выбѣгалъ въ сѣни, гдѣ успѣлъ получить нѣсколько ударовъ въ спину отъ горничныхъ дѣвокъ и заставилъ хохотать дворню своими остротами и рифмами. Во время чая босой мальчишка не спускалъ съ него глазъ.
-- Съ чѣмъ вамъ угодно? спросила его Маша, наливъ чашку.
-- Первыя пять чашекъ пью съ ромомъ; остальныя съ чѣмъ угодно вамъ. Ха, ха, ха!