-- Да вы выслушайте меня внимательнѣе -- продолжалъ онъ своимъ спокойнымъ голосомъ,-- то, что мнѣ вамъ нужно сказать, было взвѣшено, обдумано и передумано кѣмъ слѣдуетъ и составляетъ суть тѣхъ инструкцій, которыя мнѣ поручено вамъ передать. Вотъ: движеніе, поднятое въ Палермо Франческо Ризо, вождемъ народной партіи добровольцевъ, повидимому, пропало даромъ. Но это только такъ кажется. Въ Палермо революція получила ударъ и притаилась, но она жива. Въ провинціяхъ же она явно и сильно развивается. Только слѣдуетъ поступать благоразумно. Надо утомлять непріятеля. Никогда не наступать въ открытомъ полѣ, или если онъ превосходитъ насъ числомъ. Надо противопоставлять ему всевозможныя препятствія: мельницу, заборы, сараи, какой-нибудь заводъ; словомъ, выводить его изъ терпѣнья и завлекать по возможности дальше и дальше отъ Палермо. Когда у Бурбоновъ въ Палермо останется мало войска, то 2--3 тысячи нынче уже готовыхъ народныхъ добровольцевъ, опустясь съ горъ, овладѣютъ столицей и властями. Тогда побѣда для насъ будетъ повсюду обезпечена.
-- Вы такъ увѣрены, что Палермо присоединится къ нашимъ? спросилъ Верга.
-- Совершенно увѣренъ. Я вамъ говорю, что если въ городѣ останется мало войска, то какая-нибудь тысяча-двѣ инсургентовъ, появись у его воротъ съ трехцвѣтнымъ знаменемъ, подымутъ все населеніе и одержатъ верхъ.
-- Только вотъ очень печально, что Гарибальди какъ будто все еще не вполнѣ рѣшился,-- продолжалъ Цезарь послѣ минутнаго молчанія. Вчера я получилъ письмо изъ Генуи отъ Криспи. Онъ сообщаетъ, что генералъ писалъ одному изъ своихъ друзей: "Я долженъ, кажется, отправиться въ Сицилію. Покуда я совѣтовалъ имъ оставаться спокойными. Но разъ что тамъ возстаніе разгорается,-- нельзя имъ не помочь. Нашъ боевой кличъ будетъ: Италія и Викторъ-Эмануилъ!"
-- Не довѣряю я этому Криспи -- замѣтилъ Верга.
-- Однако,-- возразилъ Бесси,-- онъ много работаетъ для нашего дѣла. Во всякомъ случаѣ, если во главѣ всѣхъ нашихъ повстанцевъ станетъ опытный и популярный вождь, то все пойдетъ на ладъ. Словомъ, мы должны выжидать, не разоружаясь и не подвергаясь опасности быть разбитыми. Если же тамъ, т. е. въ Генуѣ, узнаютъ, что революція въ Сициліи раздавлена, то никто пальцемъ не пошевелитъ, чтобы притти намъ на помощь.
-----
Палермской полиціи, а тѣмъ паче ея начальнику Манискалько было хорошо извѣстно, что въ концѣ зимы въ городъ пріѣхалъ баварскій подданный Арманъ фонъ-Флуге, повидимому, богатый и знатный господинъ; онъ жилъ открыто; и у себя много принималъ и самъ бывалъ въ обществѣ.
Для Манискалько онъ, разумѣется, сразу показался подозрительнымъ. И хотя, снесясь съ неаполитанскимъ министерствомъ полиціи, ничего подтверждающаго его подозрѣнія не узналъ (къ тому времени Аіосса былъ замѣненъ Либоріо Романо, который былъ назначенъ одновременно первымъ министромъ), Манискалько, руководимый чутьемъ ищейки, обставилъ баварца негласнымъ, но весьма тщательнымъ надзоромъ, соблюдая, однако, большую осторожность и деликатность, ибо освѣдомился, что предметъ наблюденія лично извѣстенъ матери молодой королевы; что его родной племянникъ служитъ при дворѣ и пользуется благосклонностію государя и государыни.
Манискалько окружилъ домъ на Морской площади, гдѣ жилъ Цезарь, и персону такъ называемаго баварца фонъ-Флуге своими ловчайшими шпіонами. Онъ не жалѣлъ казенныхъ денегъ на подкупы и всякаго рода расходы по этому дѣлу. И все-таки въ теченіе трехъ мѣсяцевъ не могъ собрать противъ загадочнаго человѣка никакихъ положительныхъ уликъ, хотя мелкихъ фактовъ, подкрѣпляющихъ подозрѣнія, накопилось немало.