Софія была женщина въ высшей степени чистая и честная, но, видя ежедневно въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ страстно влюбленнаго въ нее молодого гвардейца, она не могла не замѣтить по его кроткимъ, смущеннымъ глазамъ, что онъ глубоко любитъ ее.
Никакая женщина, какъ бы она добродѣтельна ни была, не могла бы оскорбиться этой безмолвной, почтительной, преданной любовью человѣка, который ничего не требовалъ, ничего не ожидалъ, ни на что не надѣялся, кромѣ развѣ очень рѣдкой привѣтливой улыбки, которая была его единственной отрадой.
Самъ Урбанъ, истерзанный безплодной страстью, пересталъ бороться съ ней; онъ былъ ею непрестанно охваченъ, но старался не думать объ ея послѣдствіяхъ для самого себя.
Урбанъ фонъ-Флуге (т. е. Бруно Бесси-Морелли) въ этотъ день былъ свободенъ отъ службы и, узнавъ случайно, что королева поѣхала въ Казерту безъ конвоя, приказалъ осѣдлать своего коня и прискакалъ туда, самъ не зная для чего.
Сойдя съ лошади у бокового входа въ паркъ, онъ совершенно неожиданно встрѣтился съ дядей, Цезаремъ Бесси, который, какъ намъ извѣстно, безъ малаго годъ пробылъ въ Сициліи и вернулся оттуда на континентъ вмѣстѣ съ гарибальдійцами. Оба они давно и крѣпко любили другъ друга. Бруно очень обрадовался, хотѣлъ было броситься въ объятія дяди, воскликнувъ: "какъ я радъ тебя видѣть!"
Но Цезарь сдержалъ его словами:
-- Ты говоришь, что радъ меня видѣть, а я напротивъ; откровенно скажу тебѣ, что мнѣ не доставляетъ никакого удовольствія встрѣча съ бурбонскимъ лакеемъ.
Молодой человѣкъ почти пошатнулся, такъ жестокъ былъ ударъ.
-- Ты,-- продолжалъ Цезарь,-- явился сюда фальшивымъ баварцемъ, а здѣсь ты обратился въ фальшиваго республиканца. Ты забылъ клятвы, данныя на могилѣ отца -- жертвы бурбонской тираніи, ты пресмыкаешься у ногъ Маріи-Софіи.
-- Дядя, замолчи, ради всего святого не произноси этого имени.