Въ этомъ крикѣ Бруно было столько страданія, столько отчаянія, столько душевной боли, что дядѣ стало его глубоко жалко. Онъ однако не поддался сожалѣнію и строго сказалъ:
-- Бруно, наши товарищи не довѣряютъ болѣе тебѣ. Они называютъ тебя измѣнникомъ.
Въ глазахъ молодого человѣка блеснуло что-то страшное: невыразимая глубокая мука того, кто понялъ неизбѣжность оторваться отъ предмета, болѣе дорогого ему, чѣмъ жизнь, необходимость подчиниться своему неумолимому року.
-- Я не измѣнникъ, воскликнулъ онъ:-- я имъ не былъ никогда и никогда не буду.
Цйзарь былъ тронутъ. Онъ вѣрилъ молодому человѣку. Онъ приблизился къ племяннику и, взявъ его за руку, дружески, какъ прежде, проговорилъ:
-- Бруно, я еще вижу, что ты остался сыномъ твоего отца. Я знаю, что онъ обнялъ бы тебя въ эту минуту и сказалъ бы тебѣ: будь же вѣренъ правдѣ и человѣколюбію; будь безжалостенъ къ тѣмъ, кто заставляетъ страдать народъ, которымъ Господь судилъ имъ править.
-- Черезъ двадцать четыре часа,-- отвѣчалъ молодой человѣкъ, блѣдный, какъ смерть,-- я покину неаполитанскій дворъ.
И, не ожидая отвѣта дяди, онъ быстро удалился.
XXX.
Марія-Софія и революціонеры.-- Попытка похитить ее.