Двѣ сотни солдатъ королевской гвардіи въ боевомъ порядкѣ, съ обнаженными саблями, были выстроены на внутреннемъ дворцовомъ дворѣ.
Чуялось, что страшное бѣдствіе грозило великолѣпному, но теперь опустѣвшему, обиталищу Бурбоновъ; чуялось, что мощная буря грозила снести тронъ, предварительно унеся тѣхъ, кто его окружалъ, и сановниковъ и слугъ.
Слѣды послѣдняго пышнаго бала встрѣчались еще во всѣхъ пріемныхъ покояхъ дворца.
Въ залѣ Пословъ еще ютится эстрада для оркестра, на ней стулья для музыкантовъ, такъ усердно потрясавшихъ стѣны звуками Бурбонскаго гимна...
Увядшіе цвѣты, гирлянды еще не сняты, не выметены...
Но гдѣ же блестящіе кавалеры, гдѣ дамы, осыпанныя брильянтами, гдѣ чванливые, хвастливые генералы, министры?
Огромныя венеціанскія зеркала на стѣнахъ покрыты пылью такъ недавно промелькнувшаго въ нихъ бала. Сквозь эту пыль отражаютъ они въ настоящую минуту нѣсколько печальныхъ человѣческихъ фигуръ, собравшихся въ этой залѣ Пословъ.
Францискъ II, въ мундирѣ гусарскаго генерала, безъ орденовъ, безъ сабли, сидѣлъ у стола, подпирая голову правой рукой. Онъ былъ блѣденъ, скорбенъ, замкнутъ въ самомъ себѣ и безмолвенъ.
Въ другомъ концѣ комнаты стояли генералъ Піанелли и премьеръ Романо. Первый сохранялъ свой привычный видъ ничѣмъ не смущающагося самодовольнаго бахвала. Второй сохранялъ свою обычную личину непостижимаго сфинкса.
Одна изъ дверей распахнулась; въ глубокой тишинѣ послышалось шуршанье шелка: вошла королева Софія, спокойная, величавая, прелестная. Она приблизилась къ мужу и сѣла около него. Францискъ поцѣловалъ ея маленькую мягкую ручку и тихо промолвилъ: