-- Какъ мнѣ васъ жалко!
-- Господи Боже мой -- да какъ меня не жалѣть? Я вѣдь насъ звалъ матерью; вѣдь я насъ любилъ, какъ родную мать, если бы она была жива...
Онъ не договорилъ; сила воли покинула его; нервы не выдержали; онъ схватился за голову и сквозь сдавливавшее ему горло рыданіе промолвилъ:
-- Государыня, я васъ прощаю... Не могу я карать ту, которая была женой моего отца. Я не хочу, чтобъ кто-либо зналъ о вашемъ заговорѣ. Я васъ прощаю; да помилуетъ васъ Всевышній.
Только что король удалился, Марія-Терезія поспѣшно собрала оставленныя имъ на столѣ письма и сожгла ихъ. Затѣмъ быстро вышла въ другія комнаты, повторяя:
-- Ни минуты нельзя терять. Дѣло идетъ о моей жизни.
V.
Воспоминаніи стараго полицейскаго: баррикады и кровь 1848 г.; покушеніе на жизнь Фердинанда II; революція въ Сарпи.
Въ сумерки жаркаго іюньскаго дня но переулкамъ и каменнымъ лѣстницамъ, ведущимъ изъ нижняго въ верхній Неаполь, неспѣшной твердой походкой поднимался мужчина, одѣтый весьма прилично въ длинный черный сюртукъ. На носу красовались золотыя очки съ темными стеклами, изъ-подъ которыхъ онъ зорко приглядывался ко всему, что встрѣчалось на пути. Кто можно было принять за добродушнаго обывателя средняго буржуазнаго класса, или за живущаго на покоѣ купца, или за чиновника на казенной пенсіи. Его бритое лицо (тогда полиція недружелюбно относилась къ бородамъ и усамъ) были покрыто изрядными морщинами, а волосы сильно серебрились. Между тѣмъ ему было немного за 40 лѣтъ, и преждевременные признаки старости онъ объяснялъ своимъ положеніемъ -- полицейскаго комиссара въ Неаполѣ.
-- Мы, полицейскіе,-- говаривалъ донъ-Луиджи,-- особенно въ нынѣшнее время, когда развелась такая тьма политическихъ преступленій и процессовъ, черезчуръ обременены и заботой и работой. Какъ не старѣться раньше времени.