-- Самъ покончилъ съ собой. И въ нашемъ-то святомъ подворьѣ шепталъ трепещущій монашекъ.
-- Нѣтъ, онъ не самъ зарѣзался, его убили,-- сорвалось у полицейскаго послѣ бѣглаго осмотра комнаты и внимательнаго осмотра раны:-- бритву ему вставили въ руку убійцы. Это отводъ.
-- А вы вотъ сію минуту отнесите эту записку въ полицейскій участокъ,-- добавилъ онъ, написанъ наскоро карандашомъ, нѣсколько строкъ.
Оставшись одинъ, полицейскій произвелъ возможно тщательное изслѣдованіе обстановки. Въ кабинетѣ все было въ порядкѣ, на столѣ лежало недоконченное писанье покойнаго, прислоненное къ чернильницѣ перо; серебряная табакерка и носовой платокъ, книги на полкахъ, два-три стула; все, очевидно, осталось на своихъ мѣстахъ. Но въ спальнѣ замѣтны были несомнѣнные признаки борьбы. И на тѣлѣ тоже: на лицѣ и на рукахъ нѣсколько крупныхъ царапинъ, почти ранъ, синяки... Все подтверждало предположеніе объ убійствѣ, и даже не для ограбленіи. Грабить было нечего. Помпей былъ, опасный политическій фанатикъ, но безсребренникъ и аскетъ, обстановка его жилища была скудная, отшельническая.
Какъ, бы то ни было, Помпей, арестъ, котораго былъ весьма важенъ для разслѣдованія Фоджіанскаго заговора, избѣжалъ ареста. И это было очень непріятно для донъ-Луиджи: Помпей былъ одинъ, изъ главнѣйшихъ заговорщиковъ, съ исчезновеніемъ его исчезала возможность распутать тѣ немногій нити, которыя были въ рукахъ, полиціи и перваго министра Филанджіери. Донъ-Луиджи имѣлъ основаніе предполагать, что убійство -- дѣло самихъ заговорщиковъ, опасавшихся, что арестъ ихъ, собрата повлечетъ, за собой опасное для нихъ, указаніе на другихъ, участниковъ.
Это предположеніе было однако поколеблено неожиданнымъ обстоятельствомъ. Комиссаръ замѣтилъ въ углу комнаты женскій чепчикъ съ цвѣтными лентами. Какъ онъ могъ попасть сюда, въ келью аскета? Донъ-Луиджи поспѣшно спряталъ чепчикъ въ карманъ.
Во всякомъ случаѣ,-- отъ чего бы ни умеръ Помпей, для комиссара это было лично непріятно, ибо, содѣйствуя раскрытію заговора, Луиджи разсчитывалъ на серьезное служебное повышеніе. И эта надежда пропала.
Конечно, въ городѣ убійство королевскаго духовника надѣлало много шума. Но обывателямъ было трудно узнать правду. Газеты того времени изъ чувства самосохраненія замалчивали подобные факты. О смерти Помпея упомянула только одна изъ нихъ, "Veritа е bugie" (Правда и ложь), которую издавалъ тогда остроумный молодой юмористъ Гаэтано Гальди. Онъ описалъ болѣе или менѣе извѣстныя подробности событія и сообщилъ, что "полиція убѣдилась въ самоубійствѣ покойнаго". Но помѣстилъ замѣтку въ рубрикѣ "Ложь". Полиція дѣйствительно заявила офиціально, что не сомнѣвается въ самоубійствѣ, ибо не желала сознаться въ своемъ безсиліи открыть истину. Загадка о чепчикѣ разрѣшалась, по увѣренію офиціальной газеты, тѣмъ, что, какъ показалъ на слѣдствіи монашекъ-привратникъ, наканунѣ его смерти поздно вечеромъ къ покойному приходило и пріѣзжало много посѣтителей, и между прочимъ самыми послѣдними были какіе-то мужчина и дама, пріѣхавшіе въ каретѣ...
Въ сущности, какъ раскрылось, впрочемъ, гораздо позднѣе, Помпей былъ убитъ заговорщиками по приговору комитета тайнаго революціоннаго общества.
Молодой, но хилый тѣломъ и умомъ король былъ глубоко потрясенъ трагической смертью духовника и почти одновременно совершившимся избіеніемъ швейцарцевъ, о которомъ мы скажемъ въ слѣдующей главѣ. Король много молился и между прочимъ сказалъ одному изъ своихъ министровъ де-Лигуоро: "Я самъ не дорожу ни жизнью, ни короной, ибо въ писаніи сказано: все въ руцѣ Божіей"... Тѣмъ не менѣе онъ становился еще мрачнѣе, печальнѣе, и, чтобы развлечь его, поспѣшили съ коронованіемъ и съ празднествами, которыя сопряжены съ этимъ торжествомъ.