-- Послушайте, мадамъ Кардиналь, для васъ я принесу величайшую жертву. Вы знаете, никогда въ жизни я не измѣнялъ принципу... Для васъ я отказываюсь отъ развода; я исключаю его изъ моей программы... Но не будемъ терять времени... пойдемте дальше...
Онъ хотѣлъ продолжать, но я уже не могла писать; меня душили рыданія, я залилась слезами... Для меня онъ пожертвовалъ разводомъ! Я упала къ его ногамъ, цѣловала его руки... Судите сами, могу ли я не боготворить такого человѣка?
Наконецъ, я оправилась. Онъ сталъ опять диктовать, и я писала все, что ему было угодно... Изгнаніе іезуитовъ, уничтоженіе всѣхъ религій и т. д., и т. д. Противъ этого я бы тоже могла возражать... Вы знаете, несмотря ни на что, въ глубинѣ души я, все-таки, сохранила нѣкоторый остатокъ религіозности. Я думаю, что такіе выдающіеся люди, какъ мосье Кардиналь, могутъ обходиться безъ всякой религіи. Но много ли такихъ людей? Вѣдь, это крошечное меньшинство, это исключенія, такъ сказать, избранные; для другихъ же, для массы, для народа религія должна имѣть въ себѣ кое-что хорошее: страхъ передъ чѣмъ-то, надежда на что-то въ будущемъ, по окончаніи того, что дѣлается здѣсь, на землѣ... Ставлю себѣ въ заслугу то, что говорю въ защиту религіи, такъ какъ лично я имѣю основательные поводы жаловаться на нее!... Давно это было, еще во время имперіи, наканунѣ того дня, когда Виржини должна была въ первый разъ выдѣлиться изъ кордебалетной толпы. Ставили заново Вильгельма Теля. Виржини предстояло въ первый разъ танцовать въ pas de quatre и даже съ маленькимъ соло, съ пробѣжкою и съ подъемомъ ноги. Меня это сильно волновало; за носокъ Виржини я не боялась, а подъемъ ноги, признаюсь, тревожилъ... Я уже поставила десятка полтора свѣчей въ разныхъ церквахъ. Ну, свѣчи горятъ себѣ, и ничего... Никто васъ не спрашиваетъ, зачѣмъ и за что вы ихъ ставите; отдали два су, пять су, глядя по свѣчкѣ, зажгутъ ее, и кончено. Только наканунѣ спектакля я и думаю: "Для перваго дебюта свѣчки мало, надо заказать мессу..." Иду я въ церковь св. Маріи въ Батиньолѣ, встрѣчаю какого-то маленькаго викарія и говорю ему:
-- Господинъ аббатъ, нельзя ли мессу?
-- Когда?
-- Завтра,-- говорю.
-- Заупокойную?-- спрашиваетъ.
-- Какую,-- говорю,-- заупокойную... совсѣмъ не заупокойную. Мессу за мою старшую дочь, которая и не думала умирать,-- доказательство, что завтра она дебютируетъ въ Оперѣ... потому-то я и желала бы заказать мессу.
-- Какъ, мессу для дебюта въ Оперѣ?
Викарій состроилъ даже оскорбленную рожу, повернулся во мнѣ спиною и говоритъ, что для такихъ дѣлъ нѣтъ у нихъ мессы... А! Нѣтъ мессы для такихъ дѣлъ! А для какихъ же есть?... Наша, что ли, вина, что мы бѣдные люди и что моя дочь принуждена танцовать въ балетѣ, а не живетъ аристократкой?