Вернулась Ангелина в Донбасс сразу же после его освобождения. Земля вокруг Старо-Бешева была изрыта траншеями. Памятуя Сталинские слова: «Кадры, Паша, кадры!» — она снова, как в былые годы, сплотила вокруг себя людей, вытравливая все дурное, что оставили немцы на этой донбасской земле, стала вожаком масс, вкладывая весь свой опыт, все свое умение тракториста и государственного деятеля в борьбу за подъем сельского хозяйства.
Я смотрел на опаленное солнцем лицо Паши Ангелиной и вспоминал, что тогда же, в тридцать пятом году, вместе с Пашей Ангелиной на кремлевскую трибуну поднялся молодой, еще безвестный агроном Николай Цицин. Он раскрыл жестяную коробку, которую держал в руках. В ней он берег драгоценные зерна выращенного им гибридного злака. И тогда же Сталин сказал молодому агроному ободряющие слова, в которых выражен творческий лозунг нашей эпохи:
— Смелее экспериментируйте — мы вас поддержим…
Я попрощался с П. Н. Ангелиной и на попутной полуторке добрался до шляха, который вел в Сталино.
Осень — пора воспоминаний… Миром веет от этой охваченной напряженным трудом земли, от холмов, раскиданных в донецкой степи. Но стоит задуматься, и тотчас перед глазами возникнут картины недавних битв. Память человеческая бережно хранит воспоминания, связанные с борьбой народа за счастье и право свободно жить и трудиться.
Возле Авдотьино я увидел у самой дороги обелиск с звездой на вершине. Я свернул с дороги и подошел к нему, думая, что это один из многочисленных памятников бойцам Красной Армии, погибшим в борьбе за освобождение Донбасса. Но это был памятник бойцам подполья — группе молодежи, погибшей от руки немецких палачей. Я читал их имена, высеченные на обелиске, и в памяти моей вставала история этих комсомольцев, своей героической борьбой вписавших прекрасную страницу в донбасскую жизнь. Словно реликвию, хранят в Донбассе письмо, в котором записаны последние слова молодого учителя, вожака этой группы Саввы Матекина: «Я умираю спокойно и стойко». И какой большой внутренней силой дышит предсмертное письмо другого молодого учителя из этой же подпольной группы, комсомольца Степана Скоблова, замученного гестаповцами.
«В расцвете сил и творческой мысли должно приостановиться биение моей мысли, в жилах застыть горячая молодая кровь. В застенках немецкого гестапо последние минуты моей жизни я доживаю гордо, смело. В эти короткие, слишком короткие минуты я вкладываю целые годы, десятки прожитых и непрожитых лет».
И это одна из самых сильных черт советского человека — жить не только настоящим, но и думать о будущем.
В эти дни моих странствований по Донбассу, когда я добирался в свой район, — то на попутных машинах, то пешком, — я лучше и глубже воспринимал движение новой жизни. Все для меня было волнующе прекрасно — и отлитая в бронзе Сталинская приветственная телеграмма, — ее я впервые увидел в Мариуполе у ворот завода Ильича — и Азовское море, на берегу которого раскинулся поднятый из руин мощный завод черной металлургии, и колхозная нива в Старо-Бешеве, где я увидел опаленную солнцем Пашу Ангелину, и этот скромный могильный холм близ дороги, у села Авдотьино, и предсмертное письмо донбасских комсомольцев, слова борьбы, написанные на выцветшем от времени платке, и стихи из записной книжки молодого подпольщика Кириллова: «Поставили возле посадки… им ветер чубы развевал… и громко запели ребята свой гимн — «Интернационал»…
Все это волновало меня, все это было мне дорого.