Аспазия спросила о чем он задумался. Он долго не отвечал, затем, опустившись на мраморную скамью, сказал:
-- Знаешь, Аспазия, когда я в первый раз увидал в себе своего демона?
-- Что ты называешь своим демоном? -- спросила Аспазия.
-- Это, -- отвечал он, -- нечто среднее между божественной и человеческой природой. Он не призрак, не привидение, так как я очень часто слышу, совершенно ясно, его голос внутри себя, но, к сожалению, он не может или не хочет посвятить меня во всю глубину мудрости и в этом отношении, как кажется, не сильнее и не умнее меня самого. Он довольствуется только тем, что в единичных случаях коротко и без всякого объяснения говорит мне вполне понятным голосом, что я должен, или чего не должен делать. В первый раз в жизни я услышал этот голос, когда впервые увидел тебя, Аспазия.
Аспазия была взволнованна, услыхав как молодой философ говорит о своем демоне, как о вполне естественном деле.
-- Что же сказал тебе твой демон в эту минуту? -- спросила она.
-- Когда я увидал тебя в первый раз и мне пришло в голову, что я должен спросить тебя: что такое любовь, -- он тихо, но совершенно ясно, сказал мне: "не делай этого". Но я подумал: "чего хочет этот чужой? Какое ему до меня дело"? Я не послушался и спрашивал тебя очень часто и всегда о том же, что такое любовь. Но теперь я решил слушаться его во всем, так как, с тех пор, я убедился, что он мой друг и вполне достоин моего доверия.
-- Ты мечтатель, друг мой, -- сказала Аспазия, -- хотя и считаешь себя мыслителем. Ты слишком углубляешься в себя, сын Софроника, посмотри вокруг, на окружающую тебя жизнь, и не забывай, что ты грек.
-- Грек, -- улыбаясь, повторил Сократ, -- не слишком ли я уродлив, чтобы называться греком? Мой плоский нос совсем не отвечает канонам греческой красоты. Я по необходимости добродетелен, я ищу идеала любви, который можно было бы совместить с уродством.
При этих словах Аспазия посмотрела на Сократа с оттенком удивления и сострадания.