— Я буду рад, когда ты, наконец, перебесишься!
Александер направляется в контору шефа. Уж и нахал же этот цыган! Он задумал что-то, и нет границ его дерзости. Разве шеф может заподозрить, что вчерашнее столкновение между ним и Старой Матерью было условлено заранее? Ничего он не знает, и ничего не хочет знать: он слишком высоко поднялся, чтобы выслеживать и подозревать. Но Александер не желает примириться с тем, что Старая Мать его ругала, Отто Александер этого не допустит, ни в коем случае, — и не просите! Он стучит и входит. На-все-руки настолько воспитан, что имеет обыкновение оставлять свою шапку на полу у дверей, Александер этого не делает. Какое там! — он до того взбешён, что держит шапку в руке и начинает болтать и трепать языком, прежде чем шеф кивком головы разрешит ему это.
— Дело в том, — говорит он, — что я не желаю, чтобы меня ругали на ваших же глазах.
— То есть как это? — спрашивает шеф, поднимает брови и пробует понять: что такое?
— А вчера-то! Вы ведь слыхали.
— Ах, это! — говорит шеф. — Но, дорогой мой, какое это имеет значение?
— В таком случае я лучше уйду, — продолжает Александер по программе, которую он продумал ещё в гараже.
— Всё это ерунда, — говорит шеф.
— Всё может быть, — отвечает оскорблённый Александер и хочет уйти. — Так не будем больше говорить об этом!
И кроме того, он чуть было не надел на себя шапку ещё в конторе. Никогда такой человек, как На-все-руки не позволил бы себе этого. Но шеф прямо ангел доброты и снисходительности: он не звонит в лавку за помощью и не велит выбросить цыгана за дверь. Наоборот, шеф старается образумить упрямца и говорит: